Изменить исход…
Её кашель пронзает меня насквозь, стягивая позвоночник тугой струной. Гнев обжигает кожу, словно хлыст. Хочется перевернуть комнату вверх дном в поисках пульсоксиметра. Вызвать бригаду травматологов. Потребовать рентген грудной клетки, ЭКГ — всё то, что сделал бы здравомыслящий человек, чтобы доказать: он не погубил женщину, которую любит.
— Нам нужно доставить тебя… — я замолкаю, стискивая челюсти. — К врачу. Просто на всякий случай.
— Никаких больниц. Пожалуйста, — дрожь прерывает ее мольбу. — Мне просто нужно согреться. Прийти в себя. Дать лекарству подействовать. В любом случае, больше ничего сделать нельзя.
Я уже собираюсь схватить аптечку из лаборатории и замираю на месте, мышцы деревенеют. Мысль о том, что она исчезнет из поля моего зрения хотя бы на долю аритмичного удара сердца, разверзает под ногами бездонную пропасть страха.
Пальцы нервно отбивают ритм на бедре: один, один, два, три, пять.
Я точно знаю, сколько времени она была без сознания. Ровно столько, сколько я её терял. Я отсчитывал каждую ужасающую секунду.
Ненавижу то, что это заставляет меня чувствовать себя беспомощным. Ещё сильнее ненавижу то, что я ставлю её слова под сомнение.
Слова застревают в горле. И если я посмотрю прямо в её звёздные глаза, я уже не смогу это сдержать. Каждый ответ, который я хочу от неё получить, каждое признание, которым я обязан ей, повисают в воздухе, словно тишина между двумя нотами.
Вместо этого я вслушиваюсь в хриплый звук её дыхания, бессмысленно считая каждый вдох и выдох.
Как, чёрт возьми, я могу что-то от неё требовать, если нет способа объяснить это место, не обрекая себя ещё сильнее? Признаться, что я представлял, каково это — держать в руках её бьющееся сердце. Одержимо мечтал ощутить её последний вздох, дрожащий у моих губ.
Я крепко зажмуриваюсь, силой загоняя навязчивую мысль глубоко внутрь, пытаясь подавить ярость. Опустив голову, я поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Как ты узнал, Орион? — её шёпот пронизан тем же страхом, что сжимает мою грудь.
Комок в горле превращается в ноющую боль у основания шеи. Стоя к ней спиной, я с трудом выдыхаю:
— Ты не поверишь мне.
— Попробуй.
Я поднимаю голову, глядя в тёмные глубины комнаты напротив.
— Я знал с той ночи, когда нёс тебя с того камня, — говорю я, позволяя этой единственной правде повиснуть в наполняющемся паром воздухе. Затем, проглотив муку, я оборачиваюсь и встречаю её умоляющий взгляд с несокрушимой решимостью. — Я знал. И всё это время боролся с чёртовой нарастающим отчаянием, чтобы не потерять тебя.
Что-то настороженное и неуверенное мелькает в её глазах.
— Ты знал всё это время.
— Да, — признаю я, чувствуя себя совершенно разбитым.
Она тяжело сглатывает.
— Как?
Резкий, недоверчивый выдох срывается с моих губ. Она хочет знать, откуда я знал, что она чуть не утонет. Откуда я знал, что её тело вынесет на берег, что сердце остановится в тени солнечного затмения.
Откуда я знал точный момент, чтобы вытащить её из моря, вдохнуть жизнь обратно в её лёгкие, перезапустить сбившийся ритм её сердца — вопреки чёртовой вселенной, чтобы вернуть её обратно.
Однако в этой единственной нити времени невозможно распутать все «как», и такое признание потребует от нее такой же меры откровенности — требования, которое так ярко отражается в моем свирепом взгляде, что она опускает ресницы и отводит глаза.
Мимолётный проблеск стыда, омывающий её лицо вместе со стекающими каплями воды, пронзает меня насквозь. В груди вспыхивает огонь, и я делаю один решительный шаг к ней.
Её пальцы ещё крепче сжимают промокшую блузку.
— Я не знаю, что сказать…
Её слова едва успевают сорваться с губ, как я уже оказываюсь в душе рядом с ней, нависаю над ней, оставляя лишь узкую полосу наэлектризованного пространства между нашими телами. Яростная буря, которую я так старался сдержать, вырывается наружу прежде, чем я успеваю загнать её в клетку.
— Коллинз. Чёрт… — я бью ладонью по влажной плитке над её головой, и резкий звук моего дыхания разносится по тесному помещению.
Она не отшатывается, её взгляд прикован к каплям воды, стекающим по моей обнажённой груди. Она упорно избегает встретиться со страданием, горящим в моём взгляде.
Я сжимаю руку в кулак, ещё больше сдирая костяшки об стену. Дыхание становится тяжёлым и прерывистым. Я закрываю глаза, мой голос звучит сдавленно из-за страха, который все еще терзает меня.
— Что я знал или как, теперь не имеет значения. То, что, якобы, я мог контролировать… — я замолкаю, сопровождая слова горьким, хриплым смехом, пытаясь подавить ненависть к себе. — Ты знала.