Обвинение повисает между нами. Гнев и агония сталкиваются внутри меня, разрывая с таким трудом обретённое самообладание.
— Ты знала, чем рискуешь. Зачем, чёрт возьми, ты это сделала, ангел?
Она сглатывает, рефлекторно поднося руку к центру груди и подавляя гримасу боли. Тот же осторожный жест, который я видел бессчётное количество раз, и это пронзает меня, словно ржавое лезвие.
— Да, конечно. Потому что ты так прекрасно со всем справился. Совсем не напугал меня своими загадочными, безумными речами, — её голос дрожит и становится громче. — Господи, Орион. А что, по-твоему, я должна была делать? Просто ждать там, прикованная к твоему телескопу, пока ты вернёшься, и затем… что?
Я провожу рукой по лицу, одним движением стирая воду и сожаление. Я в ярости от того, что подвел ее.
— Ты права, — говорю я хрипло, чувствуя себя таким же отчаянным, как и в тот момент. — Я со всем справился плохо.
Она издаёт смешок.
— Ты так думаешь? — после короткой паузы напряжённого молчания она поднимает взгляд, вглядываясь в моё лицо. — Что, чёрт возьми, произошло? Это какое-то последствие той ночи на пляже?..
— Нет, — я качаю головой, опуская руку.
— Но ты боялся, что навредишь мне.
То, как она шепчет это, — с дрожащим страхом, который пытается скрыть, — снова бьёт меня под дых.
— Я никогда не хотел…
— Но ты боялся, что можешь, — в её голосе слышится дрожь, едва различимая сквозь шум воды. — Ты всё ещё боишься, что можешь сделать это сейчас?
Из моего горла вырывается стон.
— Нет. Сейчас ты не отнимешь у меня мой гнев, — мой взгляд опускается к её груди; воздух в лёгких будто становится свинцовым, когда я хватаюсь за мокрую ткань и резко разрываю её, обнажая хирургический шрам.
Мой взгляд фиксирует другие, более бледные шрамы вдоль её рёбер. Один из них самый жестокий, над левой грудью. И я, гребаный извращенец, не стесняюсь жадно скользить взглядом по её груди, по её телу, испытывая мучительную смесь смятения и возбуждения.
С трудом сглатываю, заставляя себя посмотреть ей в глаза.
— Ты должна была рассказать мне об этом, Коллинз.
Каждый её прерывистый вздох врезается глубже в стенки моей груди. Даже в тусклом свете хорошо видны блестящие шрамы, что тянутся по её телу. Одни от операций, другие нет. Свидетельство того, что её когда-то ранили. Жестоко.
И осознание того, что я когда-то позволял этой пустоте внутри меня даже на миг питать желание причинить ей боль, скручивает внутренности.
И все же я уверен, стоя перед ней сейчас — в ярости, беспомощный, — я бы первым бросился с самой высокой гребаной скалы навстречу смерти.
— Если бы я тебе сказала, это что-то изменило бы? — она делает глубокий вдох, готовясь дать отпор, но её гнев гаснет так же быстро, как только она читает что-то в моих глазах. — Орион, я не могла…
— Расскажи мне сейчас, — требую я.
Она отводит взгляд, прижимаясь спиной к плиткам.
— Это не имеет значения. Всё в прошлом, — говорит она, и резкость в её голосе сходит на нет. — Я не могу жить в страхе. Я не могу жить в страхе. Разве не это ты мне когда-то говорил? Ах да, еще говорил, что я хочу бороться, — она медленно качает головой, и с губ срывается безрадостный смешок. — Ты даже не представляешь, сколько во мне борьбы, которую я не смогла показать.
Её слова выбивают воздух из лёгких. Теперь я вижу это. Скрытое за тёплым золотистым светом, в глубине её тёмных глаз. Это тьма за звёздами. Всё, что она прятала в этой пустоте. Правда о её боли пронзает меня насквозь, сокрушая.
— Больше не важно, — шепчет она надломленно, запахивая промокшую блузку, словно пытаясь закрыться от меня. И волна ярости обжигает меня до костей. — Не после того, что я сделала…
Лео.
Её подавленность плотна, словно окутывающий нас влажный пар. и я бы хотел — из всех утраченных воспоминаний — стереть именно это из её памяти. Она лишила человека жизни. И если я отнял немало жизней, то она убеждена, что лишила жизни невинного человека. Муки терзают её изнутри, а чувство вины грозит утянуть на дно.
Но не имеет значения, лишила ли она жизни одного человека или сотни. Если бы она пришла на туманный край света, чтобы забрать мою жизнь, — я бы позволил ей это. Лишь бы стереть хотя бы крупицу той боли, что застыла в её глазах.
Я не позволю ей утонуть в этом.
В тот миг, когда Лео схватил её за руку, время словно застыло, и вдруг вместо него я увидел руку Прескотта, сжимающую её на колоннаде. И как только я заметил, как в ней закипает гнев, я увидел, как он разрастается, превращаясь в приливную волну там, на пирсе. Я не должен был наблюдать за этим, но не мог отвести взгляд. В ней назревала ярость, когда она судорожно сжимала зонт. И я увидел, как вспыхнуло пламя, — прямо перед тем, как она замахнулась зонтом как оружием.