Она издает гортанный стон и, потянув за удерживающий её импровизированный ремень на запястьях, я приподнимаю её голову от матраса.
— Коллинз, будь добра, говори словами, — в моем голосе слышится раздражение.
— Это приятно… идеально, — говорит она. — Орион, ты идеален. Я хочу большего.
— Блять, ты хочешь меня уничтожить.
Я держу этот медленный, сводящий с ума ритм и потихоньку схожу с ума сам — тону в ощущении того, как она смачивает мои пальцы. Я теряю рассудок от желания, когда она выгибает спину и подается бедрами навстречу моей руке, требуя больше.
Видеть, как она так бесстыдно двигается — еще один удар по моему самоконтролю. А то, что она связана, полностью в моей власти… Блять. Эти темные нити внутри шевелятся и хлещут, подтаскивая меня опасно близко к краю.
Держа ее запястье в стальном захвате, я считаю каждый бешеный удар её пульса, выжидая мучительно долго, пока ритм её сердца не выровняется. Я продолжаю трахать её пальцами, подготавливая принять меня. Потому что в тот момент, когда я войду — обратного пути не будет.
Нависая над ней всем телом, я вхожу пальцами глубже. Мне безумно нравится, как она извивается подо мной. Я почти теряю контроль, когда вынимаю их, чтобы попробовать её на вкус, и с моих губ срывается низкий рык.
— Боже. Я могу питаться только твоей киской, и больше мне ничего не будет нужно.
Собрав остатки самообладания, я убираю влажные пряди с ее лица, неожиданно нежным движением, и кладу ладонь ей на затылок. Фиксирую её голову и прижимаюсь губами к уху:
— Замри. Вот так.
Ее дыхание учащается, она прижимается спиной к моей груди. Я приподнимаюсь ровно настолько, чтобы расстегнуть ширинку, и резкий звук нарушает напряженную тишину.
— Орион...
Мое имя срывается с её губ, словно мольба. Едва я успеваю спустить штаны, как она начинает извиваться, ерзая на кровати в дерзком неповиновении.
— Будет только хуже, — предупреждаю я её хриплым голосом, опуская штаны.
Её предплечья все еще связаны за спиной, она подается вперед, отталкиваясь коленями. Смотря, как она пытается выбраться, моя кровь подпитывается эйфорическим приливом адреналина.
Дикий голод проносится по венам, пробуждая первобытный инстинкт из самой глубины костного мозга, и тени застилают взгляд. Осознание того, что каждое следующее действие — грех, ни черта меня не останавливает.
Я сбрасываю с себя сковывающую движения одежду, и меня охватывает неистовая жажда.
— О, скворчонок... — я тянусь через кровать, перехватывая обеими руками ее лодыжки. — У тебя был шанс бежать. Я, блять, предупреждал тебя, малышка. Теперь пути назад нет.
Я рывком притягиваю ее обратно к себе, она брыкается, пинает меня, раззадоривая аппетит. Я забираюсь на кровать. И в этой короткой потасовке стаскиваю юбку до конца с её ног, срываю блузку с её рук.
И когда нависаю над ней, моя грудь ходит ходуном, пах ноет от этого развратного зрелища того, что она в ловушке подо мной, но ей удается выдернуть одну руку. Я прижимаю ее второе запястье к кровати над головой, оставляя ей эту одну руку, пусть борется.
Крепко сжимаю пальцы, ощущая её пульс, и провожу головкой по промежности между ягодиц. Потом ниже, скольжу кончиком сквозь её влагу и почти схожу с ума от этого жара, от того, как сильно она течет.
Я сажусь на её бёдра, впиваясь свободной рукой в ягодицу. Она непокорно извивается подо мной, и, черт, этот гортанный стон меня распаляет.
— Боже, ты сама напрашиваешься на то, чтобы я тебя жёстко выебал.
— Твои мысли такие грязные, — выдыхает она, дрожа всем телом.
— Хм. Поверь мне, — из моей груди вырывается мрачный стон, пока я похотливо трусь о ее попку, — я сдерживаю самые непристойные из них.
— Не надо.
Это слово поджигает меня, как спичка, и моя и без того слабая сдержанность превращается в пепел. Закрыв глаза, я борюсь с разрушительным желанием ответить на её требование самым извращенным и губительным способом.
— Вот так... — выдыхаю я, приподнимаясь на колени. — Хочу, чтобы ты смотрела на меня, пока я буду тебя трахать, — переворачиваю ее под собой, развожу шире и закидываю ее ноги себе на бедра, всей тяжестью нависая над ней, устраиваясь между ее скользкими бедрами, и... — Блять, — рычу я, и этот хриплый звук вырывается из самой глотки.
Я замираю над ней, не позволяя себе двинуться. Мышцы напряжены, сухожилия натянуты до предела, каждая клетка бунтует против этой шаткой сдержанности.