Это напряжение, возникшее в тишине.
Её задержанное дыхание.
Её замершее сердцебиение.
Моё предвкушение её следующей ноты.
В ожидании нашего сокрушительного взлёта…
И неизбежного падения.
И пока не наступят эти решающие мгновения, я буду ощущать её целиком, смаковать её, мою прекрасную мрачную ноту, мой навязчивый рефрен. Моё прекрасное, сокрушительное столкновение тени и звёздного света.
В греческой мифологии Кассиопея была царицей, чья гордыня разгневала богов. В наказание они поместили ее среди звезд, навсегда закрепив на ночном небе в виде созвездия Кассиопеи.
— Гигин, «Астрономика»; Псевдо-Эратосфен, «Катастеризмы»
23
ХОД КАССИОПЕИ
Я видел ангела в мраморе и вырезал его, пока не освободил.
— Микеланджело
КОЛЛИНЗ
Количество ударов сердца за всю жизнь кажется неизмеримым. Миллиарды ударов, каждый из которых запечатлевает один-единственный кадр жизни. Их так много, что мы воспринимаем это как должное — бесконечное число, словно звёзды в ночном небе.
И всё же мы способны ощутить ужас от одного пропущенного удара. Страх, что финальное число достигнуто. Что сердце не сможет совершить следующий толчок, а пульс не отыщет следующего трепета.
Потому что конечное число существует.
И меня пугает мысль, что Орион может знать точное число моих ударов. Что он будет отсчитывать каждый из них, измерять мою жизнь интервалами в секунды. Что я увижу, как эти мимолетные секунды проносятся в его прекрасных бирюзовых глазах, в ожидании последнего удара волны, когда прилив нарастает для финального разлома.
Последний сделанный вдох, и никогда не выпущенный.
Он уже украл столько моих ударов. Мое сердце бьется ради него, замирает ради него, подстраивается под сильный пульс в его венах, пытаясь не отставать. Теперь он завладел и моим дыханием.
Я пытаюсь удержать этот драгоценный вдох в легких, но чувствую, что он ускользает. Пытаюсь удержать его, несмотря на боль, как будто могу продлить этот момент, остановить время, если просто не позволю ему сорваться с губ.
Но когда его рука, грубая и тёплая, без кожаной перчатки, едва касается моего бедра, оно вырывается прерывистым, измученным порывом.
Половина моего тела прижата к кровати под ним, его надёжная тяжесть и тепло дарят утешение. Верхнюю часть тела прикрывает тонкая простыня. Его талия зажата между моих бёдер, я ощущаю его ровное сердцебиение прямо у самой сокровенной части меня. Его подбородок покоится на моём животе, а пальцы лежат на моём бедре, временами выстукивая мелодию на коже. Это так интимно, что у меня опять перехватывает дыхание.
Воздух здесь внизу прохладный и фильтрованный — результат одержимой потребности Ориона контролировать своё окружение. Тишина тоже часть созданного им пространства. Мы оба слишком остро ощущаем эту хрупкую связь между нами. Напряжение нарастает под покровом этого шаткого перемирия, и если мы будем продолжать прикасаться друг к другу, целоваться и не произносить лишних слов, то сможем сохранить этот момент.
Здесь, внизу, слишком много открытых ран. Болезненных разломов, которые так и не срослись и не зажили. Токсины вытекают, словно кровавое облако в воде.
Где-то там, наверху, Дарби охотится за серийным убийцей. Он ищет меня. В океане лежит тело. Орион довольно скоро узнает, что я натворила.
Я зажмуриваюсь, отгоняя эту мысль, и дыхание перехватывает.
Его пальцы замирают. Скользя ладонью вдоль моих рёбер, он берёт меня за предплечье и переворачивает его. Большим пальцем он проводит по созвездию звёзд на моём запястье.
— Расскажи мне об этом, — говорит он, вибрация его охрипшего голоса отзывается дразнящим напряжением между моих бёдер.
Я сглатываю и поднимаю свободную руку, чтобы коснуться его взъерошенных волос, запечатлевая ощущения в памяти. Мне так же трудно удержаться, чтобы не прикасаться к нему, и в то же время я остаюсь настороже.
Бушующие в нём штормовые воды достигли пика. Его тёмные порывы насытились и утихли, по крайней мере, на какое-то время, после того как между насилием и страхом установилось равновесие. И теперь он спокоен в наступившем затишье. Больше не боится касаться, пробовать на вкус, исследовать каждый пульсирующий участок моего тела, восполняя то, в чём прежде себе отказывал.
На нём запасная пара очков в проволочной оправе, так что мне не скрыть тревоги на лице, когда я говорю:
— Это последнее, что я сделала для себя, прежде чем всё изменилось.