Выражение его лица мрачнеет, вся насмешливость исчезает, а между бровей залегает складка.
— Ты используешь Временной Аутентификационный Паттерн в качестве кода доступа. Умно, — продолжаю я, уныло улыбаясь. — Это последовательность Фибоначчи с акцентом на «фи», — слегка постукиваю пальцами по запястью в качестве демонстрации. — Ты вбил это в меня, Орион. На моём запястье, на бедре. Подчёркивая седьмой удар более сильным нажимом, более твёрдым прикосновением. Как пульс светлячка — это твой собственный отличительный сигнал.
Я замолкаю, наблюдая, как он осмысливает эту информацию.
— Я столько раз наблюдала за твоим ритуалом подсчёта. Ты одержимо повторяешь эту последовательность снова и снова. Всегда двенадцать ударов. Я ощущала точное давление на своей коже… и заметила момент, когда оно изменилось. Одно небольшое отклонение — лишний удар.
Это произошло после той ночи на берегу, когда мы застряли на скале вдвоём. Тогда его навязчивый счёт изменился. Той ночью я, должно быть, стала его жертвой, и его одержимые мысли сосредоточились на тринадцатом созвездии.
А я неверно истолковала это изменение. Катастрофически неверно. В то время я считала, что сам Орион — последняя жертва в его собственной схеме.
Орион сглатывает, не отрывая от меня взгляда. Словно по команде, его пальцы подрагивают на ремне. Один — большим. Один — указательным. Два — средним. Три — безымянным. Пять — мизинцем. Затем финальный удар — снова безымянным пальцем.
— Змееносец, — подтверждаю я. — Тринадцать ударов. Это изменило твою последовательность, а значит, и твой код.
Его челюсть напрягается.
— Да, всё моё существо исказилось из-за одной аномалии.
Сделав размеренный выдох, я бросаю взгляд на лоток принтера, укрепляя решимость и приказывая ногам сдвинуться с места. Забрав распечатки, я провожу пальцами по мраморным фигурам, разложенным на доске, и выбираю одну.
Поднимаю глаза на него.
— Я скопировала твой ритм на сенсорной панели, на той пластине твоего пульта, которая считывает время и силу нажатия твоих пальцев.
Он медленно проводит языком по нижней губе, и его взгляд темнеет.
— Хитрый маленький скворчонок, — хрипло шепчет он.
Горло сжимается, я с усилием сглатываю.
— У меня талант к распознаванию закономерностей.
— Очевидно.
Противоречивые эмоции, отразившиеся на его лице, пронзают меня насквозь.
Каждый украденный вздох, каждое украденное прикосновение, каждое украденное сердцебиение между нами…
Они всегда были сочтены.
Орион издаёт глубокий звук, что-то среднее между разочарованием и восхищением, пока его сонный взгляд скользит по мне. Я также позволила себе позаимствовать его одежду, на мне одна из его рубашек оксфордского кроя и пара узких спортивных штанов.
— Блять, — хрипло бормочет он. — Почему ты сейчас пиздец как сексуально выглядишь?
Непрошеная волна жара прокатывается по моей коже.
— Возможно, я всё-таки переборщила с седативным, — говорю я. Наклонив голову, внимательно его изучаю. — Но я должна спросить… Ты позволил этому случиться?
В его глазах бушует буря, боль переплетается с чем-то гораздо более тёмным, потоки муки и гнева скручивают моё сердце в болезненный узел. Его взгляд задерживается на моём, прежде чем опуститься к шахматной фигуре, зажатой в моей левой руке.
С тяжёлым выдохом он произносит:
— Шахматы — это не только ходы на доске. Это ещё и все ходы вне игры. Все эти едва заметные действия, ведущие к решающему моменту. То, как ты задерживаешь дыхание в предвкушении, когда чего-то хочешь. Ярость, которую ты так старательно пытаешься подавить. То, как твои пальцы сжимаются в кулаки, когда не получается. Дело не в том, что я ожидал чего-то конкретного… — ему удаётся слегка сдвинуть предплечье, ремень, стягивающий запястья, скрипит от движения. — Я просто чего-то ожидал.
— Ты тоже неплохо меня читаешь, — мой пульс бешено стучит, пальцы сжимаются вокруг мраморной фигуры. — Чего уж скрывать, ты меня удивил. Превратил меня в свою жертву, — я слегка качаю головой. — Честно говоря, я этого не ожидала, Орион. Впрочем, ты ещё и спас меня…
— И, похоже, каждый раз, когда спасаю, я всё глубже увязаю в неприятностях, — уголок его рта дёргается вверх, безуспешно пытаясь скрыть подавленную обречённость, скрывающуюся за жёсткими чертами лица.