Я поднимаю лист и держу его перед ним.
— Я говорила тебе, что не понимаю, как ты мог допустить столь явную ошибку на Бетани-Бич. Не понимала, пока не оказалась здесь и не получила возможность наблюдать за тобой. Ты никогда не был безрассудным, Орион. Бесстрашным — да, но слишком осторожным, чтобы оставлять улики. И твоё импульсивное поведение… оно не вписывалось в картину. Словно с каждым ритуалом, с каждым убийством ты терял частицу себя. Сначала я подумала о психологической декомпенсации, но…
Я поворачиваю распечатку так, чтобы она попала в поле его зрения. Структурная МРТ с приложенным заключением о допуске. Обследование, которое Бэннер запрашивал два года назад, — та версия, что была подделана. Доказательство, неоспоримое.
— Честно говоря, я думала, что ты сам подменил документы в своём деле, — продолжаю я, внимательно отслеживая его реакцию. — Боялся, что любые свидетельства ухудшения состояния после аварии поставят под угрозу твои исследования, гранты, репутацию. Учреждение не станет рисковать, поддерживая учёного, чьи когнитивные функции ухудшаются. Это поставило бы под вопрос достоверность твоей работы.
Орион молчит, напряжённость его взгляда выбивает из равновесия. Он ни разу не смотрит на обличающее доказательство между нами. Затем, сделав сдержанный вдох, произносит:
— Продолжай.
В груди у меня всё сжимается.
— Я так думала из-за того, что обнаружила, — я постукиваю по углу страницы. — Это обследование для получения допуска, Орион. Версия, которая была подана в университет.
Я поднимаю второй лист, с тем же заголовком, той же датой, но с другими результатами.
— А это оригинал, — объясняю я. — Где упоминается расширение желудочков мозга. В нём рекомендуется пройти повторное обследование.
Повреждения не были бы очевидны сразу после аварии — им нужно время, чтобы проявиться. И если не сообщать о симптомах, не знать, на чём фокусироваться, такой диагноз легко упустить из виду.
Я опускаю листы.
— Потом я поняла, кому было выгоднее всего скрывать прогрессирующее неврологическое заболевание вроде гидроцефалии. От совета директоров. От университета, — я делаю медленный, ровный вдох. — Даже от тебя самого.
В памяти эхом отзываются слова Бэннера, прозвучавшие тогда под колоннадой: «Я сделал всё, что мог, чтобы защитить его».
— Бэннер получал финансирование за счёт тебя, — говорю я ему. — Но когда ты стал вести себя непредсказуемо, тебя стало труднее контролировать, особенно с учётом вспышек агрессии и крупных трат, ему понадобился запасной план…
— Лео привёл тебя сюда, чтобы ты поставила диагноз моему состоянию, — произносит он, издавая недоверчивый смешок. — Чтобы убрать меня с дороги. Избавиться от любой ответственности.
— Да, — отвечаю я, смягчая голос. Закидываю волосы за плечо и придвигаюсь ближе. Тепло его тела просачивается сквозь рубашку, заставляя меня вздрогнуть. — Но это объясняет то, что ты испытываешь. Головные боли. Расплывчатость зрения. Проблемы с концентрацией внимания. Нарушение контроля над импульсами. Приступы гнева и вспышки агрессии. Даже садистские порывы и навязчивое стремление к девиантному поведению.
Его губы кривит слабая улыбка.
— Ты с тем же успехом можешь назвать меня безумцем.
Боль пронзает меня насквозь, и я нежно касаюсь его груди.
— По мере того как твои воспоминания разрушаются, ты ощущаешь незнакомца в собственном сознании, — подтверждаю я. — Зачастую — агрессивного, позволяющего тёмной, разрушительной сущности поселиться внутри.
Его пальцы сжимаются вокруг шахматной фигуры, костяшки белеют, и на мучительный миг меня охватывает искушение развязать ремень, отчаянно хочется ощутить его прикосновение ещё хоть раз…
Я заставляю себя отстраниться на безопасное расстояние.
— Орион, твоя потребность в острых ощущениях — это способ бороться с буквальной волной, нарастающей внутри твоего черепа, — мягко говорю я. — Это внутричерепное давление, оно поднимается и опускается, словно океанские волны, вытесняя сознание.
Ферзь выпадает из его руки и со стуком ударяется о пол. В груди что-то трепещет, сердце колотится о рёбра.
— Вот почему ты так одержим своими исследованиями, — настаиваю я, заставляя его услышать меня. — Вот почему ты так отчаянно пытаешься вернуть эти потерянные отголоски — свои воспоминания.
Он делает вдох, сильно сжимая челюсть. Молчание повисает между нами, а мои пальцы нерешительно поднимаются и скользят вдоль спирали татуированных звёзд, вьющейся по его бицепсу.