— Ты запечатлел их на себе, — шепчу я, следуя взглядом за узором, тянущимся вверх по его предплечью. — Создал мнемоническую карту, словно дворец памяти, зашифрованный с помощью небесных карт и символических образов. Записывая воспоминания таким образом, ты сохраняешь то, что считаешь значимым.
Вот почему не сразу становится понятно, что он забывает что-то важное. Интересно, как часто ему приходится расшифровывать их, вносить изменения в чернила. Если он не стал записывать самые болезненные воспоминания, позволив им угаснуть, то в моей голове невольно возникает мысль об Эмме.
— Боже, ты пиздец какая умная, скворчонок, — наконец произносит он, но на этот раз в его словах нет ни тени веселья.
Повинуясь порыву, мой взгляд скользит к татуировке скворца на его руке — прямо над кожаным ремнём. Первый намёк на его пугающую тайну. Она открылась мне на берегу, в угасающем свете, когда фрагменты начали мучительно складываться в единую картину.
Я протягиваю руку и беру его ладонь, переплетая наши пальцы. Прижимаю кончики своих пальцев к глифам на его костяшках — это код, выбитый чётким чёрным цветом:
● | ∥ φ ★
Одна точка. Одна линия. Две параллельные линии. Фи. И пятиконечная звезда.
На его коже запечатлён ряд Фибоначчи, а его постукивания соответствуют золотому сечению «фи», где он сильнее нажимал на седьмое постукивание — последовательность, ведущая к симметрии, к этой универсальной константе.
Я провожу большим пальцем по символу «φ», и у меня в горле вспыхивает горькая, пустая боль. Здесь, на коже, выгравирован его код доступа, на случай, если он забудет. И он одержимо воспроизводит этот ритм, боясь сбиться.
Всегда двенадцать ударов. До того момента, как он добавил еще один удар безымянным пальцем — символической сердечной веной, — что стало аномалией
— Лишний удар, — шепчу я ему в губы, снова бросая взгляд на скворца. Эти чернила темнее, свежее.
Его челюсть сжимается, за настороженным взглядом скрыта уязвимая правда.
— Ты добавил скворца в свою мнемоническую карту, — мой взгляд скользит по оттенённым перьям. — Это не просто обновление кода. Скворчонок. Ты используешь это слово как ласковое обращение, и это триггер для воспоминания, — говорю я, и боль внутри становится острой, — Ты сделал это, чтобы ты не забыть меня.
Он вплел меня в своё самое важное воспоминание.
— Но мелочи, вроде того, как ты отдал мне свой зонт под дождём, ты не помнишь. Не каждый момент можно зафиксировать.
— Все большие и маленькие моменты, — хрипло шепчет он, и его пальцы сжимаются вокруг моих. — Я хотел запомнить их все. Думал, что запомнил, — на его губах мелькает меланхоличная улыбка, и, увидев её, я чувствую, как рушится затвердевшая стена вокруг моего сердца.
— Как бы то ни было, спасибо, — мягко говорю я. — Эти последние несколько месяцев… Да, Орион. Я была счастлива.
Его голос срывается на резком вдохе:
— Я не хочу терять тебя.
Грубая эмоция в его словах отзывается двойной правдой, обостряя пронзительную боль за рёбрами, — и я отпускаю его руку.
— Я не та, кем ты меня считаешь, — отвечаю. — Ты должен отпустить меня. Отпустить Коллинз.
Последним долгим прикосновением мои пальцы скользят по татуировке скворца, и я гадаю, какие ещё фрагменты нашей истории он запечатлел на себе. Что из времени, проведённого вместе, он не хотел забыть?
Бросаю взгляд на затемнённую лабораторию и вижу роботизированную руку, установленную в углу, этот автоматический инструмент он использует, чтобы вытатуировать свои воспоминания.
— Перекрой её, — говорю я, смотря на тату птицы.
Собрав в себе силы, я отстраняюсь от него и опускаю ноги с края кровати. Вставая, кладу распечатки ему на грудь.
— Если не лечить, — говорю я, придавая голосу клинический тон, чтобы унять дрожь, — твоё состояние будет ухудшаться, всё сильнее разрушая память. Я распечатала схему лечения, которое тебе необходимо начать. Немедленно, — подчёркиваю я.
Я никогда не долбила камень Ориона — это сделала неумолимая вода. Безжалостная волна, понемногу разъедающая его, стирающая до тех пор, пока он в конце концов не станет таким же пустым и безжизненным, как самые тёмные пустоты космоса.
Совсем скоро, если он не примет срочных мер и не изменит курс, он может даже не вспомнить меня.
После всего прошедшего времени он не вернёт всё утраченное, но сможет предотвратить дальнейшие серьёзные потери. И, возможно, даже вспомнит, кем на самом деле была для него Эмма. При этой мысли я смотрю на время на одном из установленных мониторов, и в груди у меня всё сжимается, а пульс учащается.