Измученный куда большим числом неудач, нежели открытий, я занимаюсь этим чёртовым, сводящим с ума делом. Лишь ради нескольких мгновений восторга я продолжаю одержимо искать, погружаться в область квантовой механики и наблюдений, неустанно работать с четырьмя фундаментальными взаимодействиями.
И всё же грандиозность космоса неумолимо подсказывает: должно существовать нечто большее, формирующее наше существование, — некий неуловимый фактор, сокрытый в тёмной области Вселенной.
В астрофизике термин «тёмный» попросту означает «неизвестный».
На протяжении многих лет моё основное внимание было сосредоточено на тёмной материи — загадочном компоненте Вселенной, который скрепляет целые галактики, окутывая пространственную ткань невидимой, таинственной силой притяжения.
Со временем мои исследования вышли на новый уровень, меня увлекла ещё более глубокая тайна, связанная с чёрными дырами, а также парадоксальная теория о том, что информация никогда не утрачивается полностью.
Мои попытки осмыслить то, что нельзя увидеть или коснуться, давно переросли в одержимость. Когда ты отдаёшь не просто научную карьеру, а всего себя без остатка неумолимому поиску этих всепоглощающих сил, ты сам становишься чем-то сродни той непостижимой сущности — необъяснимой, скрытой, искажённой.
И, похоже, во второй раз в жизни я оказался опутан таинственной, всепоглощающей силой.
Остановившись у знака, я замечаю женщину, выходящую на тротуар.
На миг дыхание замирает — я наблюдаю за ней, и весь мир сужается до её мягкого силуэта, очерченного дождём, до торопливого ритма её шагов. Меня раздражает сам факт, что я её замечаю, что не могу перестать её замечать.
А сейчас я буквально вскипаю от злости при виде того, как она, промокшая насквозь, пытается укрыться под портфелем. Бесит, что даже в таком растрепанном виде она до ужаса красива, настолько, что у меня замирает сердце.
Резкий гудок вырывает меня из оцепенения.
— Блять, — бормочу я под шлемом.
Только я завожу двигатель и трогаюсь с места, как её портфель выскальзывает из рук и плюхается в лужу, и меня накрывает иррациональная волна гнева.
Резко выкрутив ручку газа, я перестраиваюсь в левый ряд, игнорируя раздражённый гудок машины позади, и подруливаю к бордюру.
Мой взгляд не отрывается от Коллинз, пока она пробирается через лужу к воротам университета. Ярость пульсирует в венах, пока я опускаю подножку, перекидываю ногу через седло и достаю кое-что из рюкзака.
Направляюсь к ней, рассматривая промокшие волосы, тонкое чёрное пальто, облепившее тело. Решительными шагами сокращаю дистанцию, слышу, как она, задыхаясь, ругается, дёргая запертые ворота, — её дыхание клубится в сыром воздухе.
Она нагибает голову, собираясь обойти препятствие, но я встаю у неё на пути, надёжно перекрывая путь к отступлению.
Вздрогнув, Коллинз прижимает руку к груди. Её взгляд упирается в мой чёрный визор, по её телу пробегает дрожь. Она вся мокрая, тёмные пряди обрамляют лицо, бледные губы слишком соблазнительны.
Мимолётный испуг, промелькнувший на её красивом лице, безошибочен, и он зажигает во мне что-то горячее, безрассудное. Рука в перчатке сжимается в кулак, мышцы напрягаются до предела.
Когда я подхожу ближе, на её лице появляется неуверенность. Её губы приоткрываются, глаза слегка расширяются, и у меня учащается пульс, когда она рефлекторно делает шаг назад.
Чёрт, только не убегай.
Как только она протягивает руку, я вкладываю зонт в её раскрытую ладонь.
Она поднимает взгляд, моргая мокрыми ресницами, и я вижу в её глазах золотое мерцание, словно звезда, пробивающаяся сквозь бирюзовое небо. Когда её пальцы медленно смыкаются на чёрной стальной рукоятке, я отступаю и так же быстро возвращаюсь к своему байку.
Удовлетворение пульсирует в жилах, пока я лавирую в потоке машин. Уголок рта трогает улыбка, когда я проезжаю мимо Коллинз на тротуаре — теперь она укрыта чёрным куполом моего зонта.
А адреналин, бурлящий в крови, дарит чертовски эйфорическое ощущение.
Если подкармливать эти навязчивые порывы в меру, можно приглушить внутреннюю неугомонность. Нельзя морить их голодом, они лишь становятся голоднее, требовательнее, пока боль в черепе не заполняет всё сознание, а рёв не заглушает все остальные звуки. Но маленькие уступки помогают сдержать самые страшные позывы.
Я заезжаю на своё парковочное место и глушу двигатель. Дождь стучит в ровном ритме, пока я сижу на сиденье, уперев руки в бёдра. Пальцами машинально отбиваю привычный счёт, жду, пока Коллинз не скроется под крытой колоннадой, и только тогда слезаю с мотоцикла и быстрыми шагами пересекаю двор, пока дождь льет как из ведра, заливая мой шлем и куртку.