При одной мысли о том, чтобы остаться с ней наедине, у меня в голове словно что-то взрывается. Что-то глубоко внутри вцепляется в меня когтями, скаля зубы. Хотя лёгкое подглядывание может быть своего рода мазохистским развлечением, в конечном счёте оно безвредно. Но держать её в пределах досягаемости…
Это более чем просто опасно.
Лео шумно выдыхает.
— Ты ведь должен мне, — говорит он.
На губах у меня проступает понимающая усмешка. Вот оно что. Он пользуется тем, что считает меня своим должником. Но одна консультация... Это слишком мелкая цена, чтобы уравновесить чаши весов. Я слишком давно знаю своего старого коллегу, чтобы не заподозрить здесь скрытый мотив.
Увидев мой молчаливый отказ, он ругается себе под нос.
— Ради всего святого. Что бы ты ни думал, я пытаюсь помочь. Я даже не прошу тебя готовить материалы для курса. Всем этим занимается твой чёртов староста, вплоть до проверки работ. Я практически спускаю тебе с рук убийство.
Я приподнимаю бровь.
— Ты стал опрометчивым и импульсивным, — продолжает он, не обращая внимания на мой жест. — Ты хоть представляешь, что о тебе говорят преподаватели и студенты? Что ты неуравновешенный.
Я сухо смеюсь, говоря:
— Это что, модное словечко дня?
Он раздражается, задетый за живое. Ему не нравится, когда напоминают, что он стареет и становится ненужным.
Чёрт, нам всем это не нравится.
Но вот чего Лео, похоже, никак не может осознать. Наша эмпатия, наша превозносимая человечность — это слабость, которая не даёт нам достичь того, что в иных условиях было бы невозможно за одну человеческую жизнь.
Лео тяжело вздыхает.
— Им требуется лишь формальное подтверждение, зафиксированное в документах.
Я отрицательно качаю головой, чувствуя, как во мне закипает раздражение.
— Блять, я предоставил это ещё два года назад…
— Да, но после недавних происшествий, — перебивает он, повышая голос на октаву, — ты должен понять меня. Это просто, чтобы снизить риски, — он тяжело выдыхает. — Всё решится внутри организации. Я забочусь о тебе, Рай. Просто пытаюсь удержать тебя здесь.
Я бросаю взгляд на латунную модель Солнечной системы под платформой. Чувствую настойчивое притяжение с каждым механическим оборотом. До солнечного затмения осталось всего два месяца, а я всё это время провёл здесь, в ожидании.
— Ладно, — сдаюсь я, с горечью проговаривая сквозь стиснутые зубы. — Одна консультация.
Лео кивает с явным облегчением.
— Хорошо. Отлично, — он направляется к лестнице, но на площадке останавливается и оборачивается. Тени подчёркивают морщины вокруг его глаз. — Прошло шесть лет, — тихо произносит он, и в голосе звучит сожаление. — Мы всё это время избегали этого разговора, но… То, что случилось с Эммой, — страшная трагедия. Несправедливая и невыносимая. Но ты не виноват. Ты ничего не мог сделать.
Пространство вокруг меня словно наклоняется, выбивая из равновесия. Старые раны вспыхивают острой болью, когда сквозь сознание прокатывается волна поблекших воспоминаний: паника в её голосе, гнетущее чувство беспомощности, жестокий вихрь вины, пока моё тело, сломанное и бесполезное, лежало под звёздами.
Я пытаюсь удержаться, сражаясь с тёмной волной, ревущей в ушах.
Лео раздражённо выдыхает:
— Я к тому, что нельзя наказывать себя вечно. Двигаться дальше — не значит забывать.
— Забывать, — повторяю я с горечью, разминая пальцы и нарочно усиливая фантомную боль сломанных костей. Болезненное напоминание, которое упорно не даёт мне стереть прошлое.
Он задерживается на миг, затем кивает и спускается по лестнице, оставляя меня наедине с моей ненавистью. И меня вновь швыряет в тот день, когда он протянул мне спасательный трос — предложил возглавить кафедру физики и астрономии в Стоунхерсте.
Леонард Бэннер знал меня до того, как я стал позором для науки, объектом насмешек из-за своих теорий, человеком с запятнанной репутацией. Чёрт, это ведь он подтолкнул меня к самым мрачным уголкам моих исследований, его глаза горели от амбиций.
Ну, строго говоря, это было скорее из злобы, чем из-за Лео.
Ничто так не подстёгивает стремление к успеху, как злоба.
И всё же под ледяной решимостью, видимо, ещё тлеет искорка чувств, потому что я решаю, что не буду душить его кишками Прескотта. Просто оставлю их валяться где-нибудь, чтобы он споткнулся.
Словно притянутый гравитацией, я возвращаюсь к панорамному стеклу и вижу, что Коллинз по-прежнему беседует с этим ебучим Юджином Прескоттом.