Ветер усиливается, донося приглушённый гул прибоя. Коллинз вздрагивает, и я гадаю: то ли от резкого осеннего ветра, то ли от хищного взгляда, который ощущает на своей коже.
С каждым днём я чувствую, как тень всё глубже окутывает мой разум. Всё сильнее затягивая меня в пучину какого-то зловещего влияния. Подобно женщине, чей силуэт виднеется в арке и которая, сама того не зная, навлекает на себя опасность, я притягиваю к себе что-то угрожающее и непреодолимое.
Сжимаю руку в кулак, ударяя по оконному стеклу, и меня пронзает воспоминание о том, как она почти коснулась меня в тот первый день. Оно оглушительно звенит у меня в голове, словно инфекция, проникающая в кровь, чем больше я об этом думаю.
Поддавшись порыву, я опускаю руку в карман и прикасаюсь к лежащему там латунному прибору, ощущая его прохладу, в то время как ветерок, проникающий сквозь открытую ставню, немного остужает мою разгорячённую кожу.
Коллинз поднимает взгляд, словно действительно чувствует хищника рядом. Она бросает Прескотту что-то пренебрежительное, а он одаривает её ослепительной, самодовольной улыбкой, прежде чем протянуть руку и сжать её ладонь.
Мои ноздри расширяются, взгляд фокусируется на их соединённых руках. Внутри вспыхивает ярость при виде того, как его кожа касается её кожи. Дыхание застревает в груди, пока она наконец не отстраняется и не исчезает в глубине колоннады, освобождая меня.
Я шумно выдыхаю, потирая затылок.
— Блять, это ненормально, — бормочу я, прижимая ладонь к стеклу и глядя на территорию кампуса.
Скворцы кружат над шпилями, рисуя в небе живые узоры. Их синхронный полёт накатывает волнами — каждый взмах словно отголосок океана, высеченный на фоне угасающего неба. Их траектории сплетаются в безупречные спирали, в ритмы, столь же совершенные, как золотое сечение или числа Фибоначчи.
Словно по сигналу, мои пальцы начинают навязчиво отстукивать ритм по стеклу, машинально, как дыхание, снимая напряжение, ползущее под кожей. Двенадцать ударов, чтобы сохранить хоть какое-то ощущение равновесия и контроля.
С этой возвышенности, где моя обсерватория примостилась чуть ниже самых высоких шпилей, я чувствую себя богом, наблюдающим за своим творением.
А Стоунхерст и есть моё творение.
Когда-то забытый, полуразрушенный осколок науки, он лежал в руинах. Пока я не возродил обсерваторию, не переписал историю астрономии, превратив её в магнит для денег и амбиций.
По правде говоря, мы оба были в упадке: этот безжизненный каркас был на грани разрушения, а моя карьера рушилась, как руины, в море. Оба были заброшены, забыты. Обречены на гниение.
Когда от тебя ждут невероятных свершений, а ты терпишь грандиозный провал — тебя отбрасывают в сторону, хоронят. Заталкивают в самые дальние уголки забвения.
Да, я обязан Лео за тот спасательный трос. Но я уже вернул долг и даже с избытком. К тому же у меня почти не было выбора, когда я пришёл сюда. А его «благотворительность» едва ли была бескорыстной.
Отчаяние заставляет идти на крайние меры.
Когда-то мой коллега больше ценил прорывы и открытия, чем умение впечатлить спонсоров.
Теперь, когда Стоунхерст обрёл престиж, когда деньги и последователи хлынули потоком, свежая кровь оживила пыльные коридоры, он без колебаний предаст меня, лишь бы получить ещё одно крыло для своего института.
Его риск окупился.
А теперь я стал слишком большой угрозой.
Сжав челюсти, я оборачиваюсь к «Руке Бога» — отсылка к Фейнману и его одержимости числами. В центре купола 14-дюймовый рефракторный телескоп Кларка, подаренный университету более полувека назад.
Трубка из латуни и стекла с огранкой направлена в сторону открытого затвора, который приводится в движение системой шестерёнок и противовесов моей собственной разработки. Я забираюсь на алюминиевую лестницу и настраиваю управление, успокаиваясь от привычного вращения механизмов. Этот процесс не требует бесконечных повторений, всё сразу получается так, как нужно.
До моего прихода телескоп собирались передать в музей: Лео почти исчерпал бюджет кафедры, вкладываясь в RC-телескоп. Но я не просто восстановил «Кларк7», я расширил его возможности далеко за пределы изначального замысла.
Моя рука скользит по трубе, отгоняя наваждение — те жаркие мысли, что пробудила во мне Коллинз. Это единственное место, где я нахожу покой, спасаясь от навязчивых образов.
Словно насмехаясь надо мной, перед глазами вспыхивает картина, как она сидит на скамейке этим утром, её прекрасные бирюзовые глаза смотрят прямо на меня, и она облизывает палец, чтобы перевернуть страницу книги.