Тридцатого ноября в Шорхейвене, в тени солнечного затмения, я убью Коллинз Рейн Холбрук.
И хотя я не питаю иллюзий относительно чудовищных поступков, которые совершаю во имя науки, необходимость проводить с ней время перед этим кажется мне особенно отвратительной, словно какое-то болезненное, извращённое наказание.
На её щеках появляется едва заметный румянец, когда она повязывает серый шарф повыше.
— Это крайне неуместно и сексистски. Обвинять женщину в том, что ты не можешь нормально провести лекцию.
Под мягкой мелодичностью её голоса сквозит резкость, которая будоражит меня, пробуждая отчаянное желание разорвать эту притворную игру между нами, дать название этому мучительному чувству, присвоить его.
Подавить его.
— Считаешь, я плохо провожу лекции? — на лице сама собой возникает улыбка.
Она лишь слегка приподнимает бровь в ответ.
— Возможно. Если сравнивать их с ночным небом и ревущими волнами. С адреналином на грани жизни и смерти… — моё самолюбие тешит мысль о том, что я заслужил её красивую улыбку. — Когда астрофизик очаровывает тебя посреди катастрофы — планка поднимается до небес.
Всё тело горит, будто охваченное пламенем.
— Чёрт, я всегда был своим злейшим врагом, — пожимаю плечами. — Но дело не только в твоей внешности. Дело в тебе, скворчонок.
Она смотрит на меня таким ранимым взглядом, что, клянусь, я чувствую, как воздух вокруг меня потрескивает от статического электричества.
— Сними шлем, — говорит она.
Я выдерживаю её взгляд сквозь визор, намеренно затягивая паузу на три мучительных секунды, прежде чем сдаться. Снимаю шлем, кладу его на бензобак, провожу рукой в перчатке по растрёпанным волосам.
Она внимательно изучает моё лицо, и её взгляд ощущается почти как прикосновение.
Ветер бросает ей волосы на глаза, она убирает их за ухо, и на запястье мелькает татуировка звёзд.
— Ты говоришь это, чтобы я почувствовала себя неловко и не вернулась на твои лекции?
— Тебе неловко?
Она медлит с ответом.
— Нет.
Я опираюсь на шлем.
— Тогда не вижу причин сбавлять обороты.
— Не видишь? — её взгляд опускается к моей руке в перчатке, и следующий резкий вопрос пронзает меня насквозь. — Какой смысл соблазнять меня, если ты не готов идти дальше?
— Ого, ауч, — я сжимаю руку в кулак под шлемом, чтобы унять жжение. — Нам даже не нужно будет разыгрывать целую шахматную партию, хватит одного такого гамбита, — бросаю я, чувствуя, как злость подстёгивает боль.
— Завтра ты будешь в моём кабинете, — слово «будешь» она произносит с такой интонацией, что оно впивается под кожу, как заноза. — Если, конечно, не хочешь, чтобы я мешала тебе на лекциях.
— Сомневаюсь, что ты вправе ставить условия.
— А что, чувствуешь угрозу?
— Тебе лучше не знать, что я сейчас чувствую, Коллинз.
От моих слов она вздрагивает, и, несмотря на все усилия сдержаться, мой взгляд жадно скользит по её телу, пробуждая скрытое желание.
Она явно представляет для меня угрозу.
— Навязчивые мысли лучше держать при себе, Орион.
— Поверь мне, я сдерживаю самые ужасные из них.
Эти бирюзовые глаза горят неистовым огнём, по моей коже пробегает дрожь, и внезапно я понимаю, что это слишком опасно.
Наблюдая за происходящим, наблюдатель не может вмешиваться.
Я разрываю плен её взгляда и сжимаю рукоятку, кожа перчатки туго обтягивает костяшки пальцев.
— Можешь сообщить Лео, что его замысел провалился, — произношу я, чувствуя, как напрягается челюсть. — Больше нет необходимости присутствовать на моих лекциях, доктор Холбрук. Вы свободны от своих обязательств.
Мои слова звучат как приговор, их тяжесть камнем ложится на грудь. Я выжимаю сцепление, завожу двигатель, изо всех сил стремясь отдалиться от неё.
Она протягивает руку и глушит мотор. Я следую взглядом вдоль её руки, вверх, к лицу. Расширяю ноздри, сквозь запах выхлопных газов пробивается тонкий аромат ванили и пряных цветочных нот.
Коллинз задерживает взгляд на моих руках в перчатках, и я понимаю, что она намеренно не прикасается ко мне.
— Это опасно, — понижаю голос. — Трогать чужой мотоцикл.
Она отстраняется, поправляя шарф, поднимая его выше. Во мне вспыхивает порочная мысль схватить эту ткань, туго намотать…
— Да, кто-то однажды сказал мне, что слова — не лучший инструмент, или что-то в этом роде, — её фраза вырывает меня из порочных мыслей. На губах сама собой появляется коварная улыбка. — Я не марионетка Бэннера. И рассчитывала, что, убедив его пойти на твои условия, заслужила твоё доверие.