— В открытом море одинокие моряки клялись, что видели русалок. Ранние астрономы, вынужденные работать в одиночестве, верили, что видят ангелов в космосе. Будь то бескрайний океан или безбрежный космический простор, наши одержимости так или иначе понемногу отрывают от реальности.
Она наклоняет голову:
— Ты видишь галлюцинации в космосе, Орион?
Я смотрю на неё с невозмутимым выражением.
— На сегодняшний день я видел лишь одного ангела.
Она опускает взгляд, волосы спадают на лицо, скрывая профиль. Дикое желание схватить её за шею и заставить снова посмотреть на меня прокатывается по венам.
— К тому же, — говорю я, — их нельзя винить за то, что они теряют голову. Любая женщина способна свести с ума даже самого здравомыслящего мужчину.
Её губы изгибаются в едва заметной улыбке.
— Сексуальное воздержание может заставить любого мужчину потерять голову, — парирует она, уже не так по-врачебному.
Я провожу языком по зубам, не отрывая от неё взгляда.
— Осторожно, маленькая лучница, твоя пылкая натура выдаёт тебя, — усмехаюсь с самодовольством.
Она поджимает губы, и в её красивых глазах гаснет часть искр.
— Послушай, — говорит она. — Бэннер упоминал, что ты пережил потерю. Я не знаю подробностей, но уверена, что изоляция не избавит тебя от боли. Скорее лишь затянет процесс исцеления.
Моя челюсть напрягается, волна гнева обрушивается с неистовой силой.
— Ебучий Лео. Всегда такой услужливый, — с едким сарказмом бросаю я.
Коллинз хмурится.
— Я перешла границы, — извиняющимся тоном произносит она.
Я с трудом выдыхаю. С самого начала она была аномалией. Я думал, что, находясь рядом с ней, просто удовлетворю своё любопытство, а не позволю ей копаться в моих ранах.
— Вот почему прекрасными вещами лучше любоваться издалека, — бормочу я едва слышно.
Она в замешательстве хмурит брови, и в её глазах мелькает сожаление, несмотря на вызывающий огонь. Несмотря на то, что он горит ярко, я вижу печаль в её ярости, будто едва заметные трещинки на поверхности, где тёмные нити просачиваются на свет.
И я решаю, что будет лучше, если я больше ничего о ней не узнаю.
— Суть в том, доктор Холбрук, что любое великое открытие совершается в одиночестве. Работа в изоляции не просто практична, она необходима, — сказав это, я встаю, давая понять, что разговор окончен.
— Подожди, мы ещё не закончили.
— Закончили.
— Ты злишься, — останавливает она меня.
— Мне скучно.
— Ты лжёшь.
Вынужденный посмотреть на неё, я чувствую, как внутри разгорается пламя.
— Ты же начитана о природе моих навязчивых мыслей, и должна понимать, что это маловероятно, — цежу я сквозь зубы.
Она подаётся вперёд.
— Я догадываюсь, чего ты хочешь, Орион.
— Не хочу показаться грубым, Коллинз, но ты нихрена не понимаешь…
— Ты хочешь прикоснуться ко мне.
В её словах нет намёка на похоть, но воздух между нами всё равно искрит. Я сглатываю, и от этой мысли моя рука сжимается так сильно, что начинает жечь. Медленно протягиваю руку, захватываю край её шарфа. Не отрываю взгляд от её лица, пока в голове пульсирует единственная фраза, так и не сорвавшаяся с губ: Пугающе сильно.
Она всем телом заметно вздрагивает, и я чувствую, как под её невозмутимой внешностью пульсирует нестабильный ток.
— Там, на берегу, ты сказал, что не можешь ко мне прикоснуться. Не сказал «не хочу». Это существенная разница, — мягко произносит она. — Ты подумал, что я боюсь, как бы ты не попытался. Но ты меня неправильно понял, — она сглатывает. — На самом деле всё совсем наоборот.
Я отпускаю её шарф.
— Мой метод может показаться пугающим, — продолжает она, — но экспозиционная терапия действительно работает при боязни прикосновений. Мы постепенно сталкиваем человека с тем, что вызывает навязчивые мысли, учим сопротивляться компульсивным порывам, к которым он привык.
Я смотрю вниз, невольно следя за тем, как она моргает. В груди стягивается тугой узел, я изо всех сил сопротивляюсь её притяжению.
Чёрт, она словно сама poena aeterna. Вечная кара, посланная мучить меня.
Я мог бы наклониться к ней — и наклоняюсь. Мог бы прижать её к скамейке — и прижимаю. Мог бы обхватить рукой её горло, почувствовать вкус её губ…
Стискиваю зубы до боли.
— Дело не в том, что я не могу к тебе прикоснуться. Дело в том, что я не должен.
Эти слова будто вскрывают мне грудь. Коллинз должна бояться, что я до неё дотронусь.