— Прилив эндорфинов даёт отвлечение, — рассуждаю я, медленно кивая. — Как часто ты используешь эту тактику?
— При каждом удобном случае.
— Ты зависим от этих порывов.
— Я зависим от тебя.
Я крепче прижимаю папку к груди.
— Твои импульсивные словечки, чтобы отвлечь внимание, здесь не помогут.
— Я не пытаюсь отвлечь, — он откидывается на спинку дивана. — Ты красивая.
— Ты уже говорил мне это.
— И буду говорить каждый раз, как только подумаю. Ты чертовски красива, я даже ясно мыслить не могу. Я одержим, и блять… — его голос опускается до грубого шёпота. — С той самой встречи у меня в голове полный хаос, доктор Холбрук.
Я с трудом сглатываю.
— Так это твоя месть за то, что я заставила тебя чувствовать себя неловко? — всматриваюсь в его глаза, пытаясь найти правду.
— Вовсе нет, — говорит он, но за его весёлым тоном скрывается напряжение.
— Ладно, — я киваю. — Ты не можешь говорить мне такие вещи во время сеанса.
— Я не могу с этим ничего поделать.
— Ты должен попытаться.
Наши взгляды прикованы друг к другу, тишина слишком громко отдается у меня в ушах.
— Если ты под моим наблюдением, то не можешь смотреть на меня так, доктор Найт.
Его взгляд становится мрачнее.
— Может, я вовсе не хочу быть под твоим наблюдением, а под кое-чем другим.
Жар охватывает всё моё тело.
— Нам нужно поработать над упражнениями, которые помогут тебе фильтровать то, что срывается с языка, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на взвинченные нервы.
— Это просто мысли. Просто слова. Ты же говорила, что я не стану их воплощать.
Он смотрит на меня, словно испытывая, будто это тест, который я не должна провалить.
У меня по спине пробегает холодок. Я разглаживаю юбку ладонью.
— Нет, но я не уверена, что смогу справиться с шестьюдесятью семью примерами твоих пошлых мыслей.
Он прижимает язык к уголку рта, смотря на мою шею.
— Думаю, ты способна выдержать гораздо больше.
По коже пробегает внезапный холодок. Что-то не так… совсем не так. Я рассчитывала, приоткрыв собственные трещины, приблизиться к нему, а не обнажить себя перед садистом. Возможно, я надавила слишком сильно, слишком резко. Мне нужно, чтобы он раскрылся, пусть даже немного одичал, но не разрушился.
Ненароком поглаживаю большим пальцем созвездие на запястье, пытаясь унять пульс.
— Помимо того, что это неуместно, ты должен понимать, что большинству людей требуется время, чтобы ощутить определённый уровень близости.
Его улыбка полна понимания, а низкий смешок отдаётся теплом внизу моего живота.
— Время — всего лишь конструкция для измерения течения жизни, — он пожимает плечами, откинувшись на диван. — Оно подаётся нам по капле, в потоке слов и аккордов, в песне, которую мы переживаем линейно, создавая воспоминания, — в его голосе звучит серьёзность. — Я переживаю нашу песню каждый раз, когда смотрю на тебя, Коллинз. Сразу всю, — его глаза пылают. — В едином порыве.
Молекулы воздуха искрят от жара. Поражённый орган в груди трепещет. Я чувствую, как меня затягивает в его бурлящий поток, тащит подводное течение его неустойчивых мыслей.
Чтобы скрыть проблеск тревоги в выражении лица, я бросаю взгляд на папку в руке — два отчёта МРТ. Один датирован до аварии на мотоцикле. Второй из обследования, которое Бэннер назначил два года назад.
В отчёте со структурными снимками указано, что явной травмы нет. Ни кровотечений, ни поражений, ничего, что объясняло бы перемены, проявившиеся у Ориона после аварии. Всё проверено и подтверждено. И всё же заметен едва уловимый сдвиг в функциональной связности, некоторая повышенная реактивность в зонах, связанных со страхом и навязчивостью.
Что бы ни произошло после аварии, это изменило что-то более глубокое, что-то психологическое. Неважно, была ли авария катализатором.
Он верит, что была.
И этим можно воспользоваться.
— Мы отошли от темы, — поднимаю на него взгляд. — Ты говорил, что в обсерватории навязчивые мысли тебя не одолевают. Мне нужно изучить твой распорядок. Только наблюдая за тобой там, я смогу дать полноценную оценку…
Он резко встаёт.
Достаёт из кармана рубашки очки, надевает их и направляется к боковому столику. Кладёт палец на одну из чёрных шахматных фигур, слегка наклоняет её.
— Знаешь, конь — самая коварная фигура на доске, — произносит он ни с того ни с сего.
Я хмурюсь.
— Это спорный вопрос.
Он усмехается, глядя на доску.
— Одна из моих любимых комбинаций «спёртый мат». Это когда король полностью окружён своими же фигурами, ему некуда бежать. А конь… — он подцепляет пальцем коня и поднимает, перемещая буквой «Г», — перепрыгивает прямо через них, — он поднимает глаза на меня: — Шах и мат.