Двери обсерватории приоткрыты, сквозь них проникает прохладный океанский бриз. Но мне по-прежнему нечем дышать.
На винтажной стойке пианино Блютнера лежит её шарф. В его волокнах упрямо держится её запах. Тёплая амбра, нежная ваниль и едва уловимый цветочный шлейф. Они проникают в лёгкие, обжигая их, словно раскаленные угли. Короткие вспышки почти приятной боли помогают удержать нарастающее желание.
Со стоном, признавая поражение, я наконец сдаюсь и опускаю палец на клавишу. Нота «ля» разрывает тишину, резонируя на частоте четыреста сорок герц. Звук кажется чужим и навязчивым, эхом отражаясь от камня и стекла.
Я прерывисто вздыхаю. Нота отзывается внутри черепа, приводя в порядок хаос мыслей так же, как дирижер настраивает оркестр перед началом.
Рука затекла от неподвижности. Я сгибаю пальцы, возвращая им чувствительность, и резкие покалывания пронзают нервы. Это самообман — верить, будто неподвижность означает безопасность, будто, оставаясь бездействующими, мы не способны вызвать волну. Но именно эта скованность причиняет куда больше боли.
До того как Эйнштейн сформулировал теорию относительности, физики называли гипотетические коллапсирующие звёзды «замороженными». Для наблюдателя их поверхность в момент обрушения казалась неподвижной, застывшей во времени.
Лишь когда Уиллер ввёл понятие «чёрные дыры», мир узнал об их истинной природе — всепоглощающей и беспощадной.
Они пожирают всё вокруг себя.
Хотя термин «черная дыра» и кажется точным, он не передает той космической красоты, что заключена в звезде, застывшей в глубинах пространства, подвешенной в вечном ожидании.
Жгучий жар проходит сквозь меня, пока средний палец скользит по клавишам пианино, а взгляд рассеянно задерживается на татуировках на тыльной стороне ладони. Навязчивая потребность повторить ту же самую ноту правой рукой пульсирует в черепе. Это мучительное стремление к симметрии как демон воюет с моей волей.
Именно поэтому я даже не пытался играть все эти годы. Невозможно исполнять музыку, когда ты зациклен не на звучании, а на нажатии клавиш, на ощущении «правильности» вместо создания мелодии. Это убивает саму способность сочинять.
До аварии музыка была моей страстью.
А потом желание даже прикоснуться к пианино исчезло.
Когда страсть исчезает, искра, которая нас оживляла, перестает быть силой. Мы застываем, словно эти звезды, зависшие в пустоте, ждем и боимся любого движения, потому что оно обещает боль.
Хотя это пианино всего лишь декоративная деталь университетского атриума, для меня оно каждый раз становится яростным напоминанием об утрате. Всякий раз, проходя мимо, я чувствую, как меня пронзает жгучее негодование.
Но сегодня вечером, пытаясь изгнать её мучительную мелодию из головы, я все же заставляю пальцы коснуться клавиш. Я сознательно призываю боль. Подобно темнеющему небесному телу, она — звезда на грани коллапса. Она вибрирует на своей частоте, издавая мелодию, которая требует, чтобы её запечатлели, сочинили.
Если бы только я мог избавиться от этих меланхоличных нот, звучащих всякий раз, когда смотрю в ее прекрасные, завораживающие глаза, возможно, ее песня не преследовала бы меня после того, как она уйдет.
Наблюдатель не может вмешиваться в событие. В нашей Вселенной это нерушимый закон.
Что бы я ни делал, исход останется прежним.
Когда теплая нота пианино затихает, я переворачиваю запястье и смотрю на астрономические часы, сверяясь с ориентирами. Солнце и Луна сходятся на дюйм ближе, начинается обратный отсчет до солнечного затмения.
Когда погаснет солнце, погасну и я.
Я вглядываюсь в отражение в темном стекле, мой двойник смотрит в ответ. Искаженная симметрия, главный парадокс моего исследования. Свет и тьма. Материя и антиматерия. Жизнь и ее противоположность, связанные узлом космической двойственности.
На затемненной границе каждой черной дыры существует область, где сохраняется прошлое: воспоминания, запертые за горизонтом утрат. Эхо, различимое на самом краю уничтожения, в последнем импульсе угасающего сердцебиения.
Мои пальцы широко ложатся на клавиши, и я ударяю по аккорду «ре минор». Мрачные ноты с оглушающей силой заполняют пространство, и мое сопротивление рассыпается, разбивается о сладкие улыбки и знойные взгляды.
Я в шоке отдергиваю руку и растираю пыль между подушечками пальцев, ощущая, как мельчайшие частицы соприкасаются с кожей. Сосуды сжимаются, пульс тревожно ускоряется.