Желание смыть с себя грязь меркнет на фоне покалывания у основания шеи.
Я чувствую, как меняется воздух, как волокна ткани едва касаются кожи, и холодный пот выступает на затылке. Именно поэтому, еще до того как до меня доносится отзвук шагов из обсерватории, я понимаю, что кто-то вторгся в мое пространство.
Палец мягко опускается на клавишу пианино. Нота с треском отражается от стекла и камня.
Я резко вскакиваю, отталкивая скамью. Натягивая перчатки, неторопливо выхожу из атриума.
Чем ближе подхожу к обсерватории, тем темнее становится коридор, и в воздухе проступает знакомый аромат ванили. Я глубоко вдыхаю, и губы сами собой искривляются в улыбке, пока голод разгорается у меня внутри.
Как охотник, выслеживающий добычу, я следую за ней. Чувства обостряются, я улавливаю стук каблуков, движение, едва слышное шептание теней.
Прошло сто пятьдесят шесть часов с тех пор, как я в последний раз видел её. Сто пятьдесят шесть часов мучительного воздержания, когда я отказывал себе даже в малейшем проявлении чувств. Никаких долгих взглядов на скамейках во дворе. Никаких жарких споров в тёмных коридорах. Никаких украденных взглядов в лекционных залах.
И теперь ее появление обрушивается на меня с разрушительной силой столкновения высокоскоростных частиц. Удар почти болезненный, эту энергию невозможно удержать, ей остается лишь прорваться, ломая мне грудную клетку изнутри.
Самообладание рушится. Я прижимаю ее спиной к каменной стене, ладонью в перчатке закрываю ей рот, заглушая крик.
Ее испуганный вскрик обжигает мою руку. Это такой хриплый и соблазнительный звук, отдающийся прямо в моём паху. Не в силах отказать себе в греховном ощущении изгибов ее тела, я вжимаюсь в ее бедра, удерживая на месте, и мой член дергается, откликаясь вопреки воле.
Ее широко раскрытые глаза впиваются в меня. Прежде чем она успевает толкнуть меня в грудь, я перехватываю ее запястье и прижимаю руку к стене над головой. Другую она прижимает к бедру, каким-то чудом удерживаясь от прикосновения.
У меня нет такой же сдержанности, когда дело касается ее. Осознание того, что рядом с ней я теряю контроль, пульсирует яростью в венах.
— Я сказал тебе уйти, Коллинз, — произношу я, мой голос гулко отражается в пустом коридоре. — А это значит, что я совершенно точно не хочу видеть тебя в моей обсерватории.
Тьма материальна, она вибрирует электрическим напряжением, натянутым между нашими телами. Даже скрытое во мраке искушение творить плохое уже не кажется таким безрассудным.
Стиснув зубы от внутренней борьбы, я медленно убираю ладонь с её рта, ровно настолько, чтобы она смогла перевести дух. Теперь, когда она в моей ловушке, отпустить её невозможно.
Пальцы в перчатках скользят по нежному изгибу её подбородка к основанию черепа. Прижав большой палец к мягкой коже под подбородком, я поднимаю её лицо к своему.
— Почему ты всё ещё здесь?
— Потому что я тебе нужна, — выпаливает она. От напряжения она сглатывает, и её челюстная мышца упирается в мою ладонь, что меня невероятно возбуждает.
Сквозь тонкую ткань её одежды я чувствую тепло её кожи, и мои ноздри раздуваются.
— Правду, — требую я.
— Боже, Орион, — в её голосе слышится дрожь. — Это правда. Я нужна тебе. А мне нужно… — она замолкает. Её пристальный взгляд изучает моё лицо, и в нём на мгновение мелькает уязвимость. — Мне нужно, чтобы это сработало. Я потратила годы на изучение навязчивых идей в самых мрачных умах. Я пришла сюда из-за тебя, думала, что ты, возможно, единственный человек, который поймет это навязчивое влечение. Мне просто нужен идеальный пациент, чтобы проверить мой метод.
Моя челюсть напрягается, пока я рассматриваю её. Отвожу руку, и взгляд сам опускается вниз. Даже в темноте я различаю потускневший узор синяков на её шее. Дикая ярость охватывает меня при мысли, как она применяет свой метод на ком-то другом.
— Идеальный пациент, — повторяю я, и в моём голосе звучит безрадостное веселье. — И твой метод заключается в том, чтобы раздвинуть ноги на столе, соблазняя меня сорвать зубами эту чёртову перчатку и войти в тебя. Это всё?
Она прерывисто вздыхает.
— А ты хотел это сделать?
Её ноги непроизвольно сжимаются, и я издаю грубый, сдавленный звук.
— Чёрт меня дери… — беспомощно, почти принуждённо шепчу я, проводя пальцами в перчатке по её горлу. — Скажи мне, кто оставил эти синяки, — требую, понижая голос до вкрадчивой, соблазнительной интонации.