— Впечатлён, — вместо этого произношу я. — И, должен признаться, слегка насторожен твоим методом терапии.
— Можем договориться о стоп-слове, — предлагает она. — Если тебе это важно.
Что-то голодное, необузданное скребётся внутри, рвётся к ней. Она должна понять, что, если всё зайдёт слишком далеко, защищать придётся не меня. И ничто не остановит меня, когда я перейду черту. Ни одно слово.
— Я готов рискнуть, — отвечаю я.
Её губы растягиваются в соблазнительной улыбке. И я вдруг вспоминаю, что всего пару мгновений назад мои пальцы сжимали её горло.
Она пришла сюда следом за мной. Знала — или догадывалась — о тёмных, жестоких мыслях, что роятся в моей голове. И всё равно пришла. Одна. Несмотря на страх, который мерцает в её прекрасных глазах.
Меня одолевает зуд, мой разум тщетно пытается избавиться от навязчивых, запретных мыслей завладеть ею целиком, чтобы она принадлежала только мне.
Чтобы никто не знал, где она.
Я бессознательно постукиваю пальцами по бедру, ведя счёт.
— Так где же этот дьявольский ускоритель частиц? — спрашивает она.
Я едва сдерживаю улыбку.
— В лаборатории.
Она кивает.
— Это пульт управления, — говорит она, и я снова киваю: в целом, верно. — Но ты здесь не работаешь, — её проницательный взгляд устремляется к винтовой лестнице, ведущей в купол обсерватории.
Я засовываю руки в карманы, позволяя тишине углубить этот момент. Её аромат перебивает прохладный стерильный воздух. Её пальцы касаются предметов, оставляя на них невидимые следы. Я даю себе время привыкнуть, но она подрывает мою выдержку одним лишь дыханием.
— Большинство людей не заходят дальше, — честно отвечаю я.
Меня к ней тянет, и я делаю несколько шагов к столу, но замираю, заметив стеклянную пластину на полу. Когда поднимаю глаза на Коллинз, её щёки заливает румянец.
— Я её уронила, — объясняет она, подтверждая звон, который я слышал раньше из атриума.
Я поднимаю пластину, провожу пальцем по изображению созвездия Ориона, прежде чем вернуть её на стол.
— Ты всегда носишь перчатки, даже когда один?
Проявив терпение, я отвечаю на её вопросы. Если она счастлива, когда я удовлетворяю её любопытство, то я не против.
— Большую часть времени.
— Из-за страха заражения, — уверенно заключает она.
Я обдумываю, как ей это объяснить.
— Дело не только в этом. Когда на мне перчатки, я не так сильно страдаю от навязчивой потребности поправлять всё, к чему прикасаюсь, лишь бы было так, как мне надо. Это барьер, который приглушает ощущения. Так я могу сосредоточиться на задаче и не поддаваться своей жажде равновесия.
Коллинз внимательно изучает меня.
— Это разновидность магического мышления, связанного с ОКР, — произносит она, словно анализируя случай. — Не рационально, но ты настолько убедил сам себя, что нашёл обходной путь.
Я медленно киваю.
— Я это осознаю.
— Расскажи мне о своём восстановлении. Сколько времени прошло после аварии, прежде чем ты снова приступил к исследованиям?
В то время как Коллинз изо всех сил пытается дать мне определение и навесить ярлык, я не думаю об этом в терминах, которые можно объяснить с помощью медицинского журнала, идентификационных номеров и модной терминологии.
До аварии я был другим. Проводил часы в обсерватории Лика, писал код для систем телескопов, запускал симуляции, анализировал данные о галактиках. Я был машиной: запрограммированной, целеустремлённой.
После аварии на мотоцикле я стал кем-то совершенно иным.
Мой поражённый разум шепчет: «Монстром».
— Было «до» и «после», — говорю я просто. — Я провёл два месяца в больнице. Там я начал ощущать раздражение от каждой нитки. Я буквально чувствовал каждую частицу ткани на своей коже. Микробы в воздухе… Я видел их. Ощущал, как они проникают в мои лёгкие.
— «До» и «после», — тихо повторяет она, и в её взгляде мелькает что-то значимое. — Что ещё?
Я провожу языком по зубам, искренне забавляясь её настойчивостью.
— После одиннадцати месяцев реабилитации мне разрешили вернуться к работе.
Спустя столько лет воспоминания всплывают с трудом. Но, глядя в её глаза, где мерцают золотые звёзды, я вдруг легче воскрешаю тот момент, когда переступил порог обсерватории.
Как меня приняли.
И я отчётливо помню, каким пустым казалось пространство, отсутствие Эммы образовало гигантскую пустоту, настоящую чёрную дыру. Её исследования исчезли вместе с ней. Когда я касался любой поверхности, я ощущал на ней чуждые, заражающие частицы. Видел микробы, они вспыхивали чёрным, пульсировали на краю зрения. Я слышал, как расширяются мои зрачки, как стучит сердце.