Ее бедра сжимаются, и мой член отзывается на это.
— Ну и самомнение, — говорит она, тяжело дыша.
— Ты даже не представляешь, чего я могу добиться, если поставлю себе цель, — я прижимаюсь к ее спине и целую в ухо. — Не двигайся, — говорю я ей, и от моего хриплого голоса она вздрагивает.
Я подхожу к панели управления и нажимаю на выключатель, чтобы закрыть заслонку. Металлический скрежет наполняет камеру, и мы оказываемся в кромешной тьме. Включаю аудиосистему, и Коллинз ахает, когда из низкочастотных динамиков доносится тихий гул.
Настраиваю диапазон. Удовлетворившись результатом, снимаю перчатку и нажимаю «Воспроизвести» на сенсорном экране. Из динамиков доносится низкий гул, который постепенно нарастает и наполняет темную камеру неземным эмбиентом. Звук начинается со зловещей прелюдии, постепенно переходя в ритмичный пульс, пока он не начинает отдаваться в моей груди и не сотрясает пол.
— Орион...
— Если ты пошевелишься, Коллинз, мне придется тебя обездвижить, — извращенец внутри меня пускает слюни при мысли о том, как я буду преследовать ее, если она убежит из обсерватории.
Когда она ничего не отвечает, я снимаю часы и вторую перчатку. Медлю всего мгновение, прежде чем сбросить с себя рубашку. Прохладный воздух касается моей кожи, и, черт возьми, я не вижу, как она дрожит, но чувствую это. Возбуждающее ощущение прокатывается по моему телу, словно рябь звуковых волн.
Моя маленькая аномалия что-то скрывает, боясь показать мне эту свою сторону. Чтобы снять с нее один слой защиты, я готов снять с себя другой. Накрываю монитор своей рубашкой, гася последний луч света.
Ритмичный звук становится все громче, направляя меня к колонкам. Я останавливаюсь в нескольких сантиметрах от нее, моя грудь вздымается с каждым прерывистым вздохом.
— Ты не можешь меня трогать, — говорю я, уткнувшись подбородком ей в макушку. — Это единственное правило. Что бы ни случилось, — чувствую, как она шевелится. — Говори, Коллинз, — требую я.
— Я тебя не трону, — выпаливает она.
Сжав зубы, я придвигаюсь ближе, и ткань ее одежды щекочет мою обнаженную грудь. Осторожно обхватываю ее талию и вытягиваю блузку, заправленную в юбку.
— У меня тоже есть правило, — говорит она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Мои пальцы замирают. — Свет не включать.
Я облизываю губы, желая узнать больше. Она скорее утонет в своем страхе, боясь удушающей тьмы, чем позволит мне себя увидеть. Схватив ее за подол рубашки, я дергаю тонкую ткань, расстегивая пуговицы. Она резко вдыхает, и у меня напрягаются мышцы внизу живота.
— Ты меня не трогаешь, я на тебя не смотрю.
Она явно испытывает облегчение, и я расстёгиваю блузку еще сильнее, подставляя её кожу прохладному воздуху. Я изучаю ее тело, прижавшись к ней грудью и понимаю, что на ней нет бюстгальтера. Она жмётся к колонке, чтобы защититься.
Над фоновой музыкой раздаётся её слабейший стон, такой волнующий и будоражащий.
— В коридоре ты спросила, не я ли играл на пианино… — мой голос звучит приглушенно из-за нарастающего гула. — Я когда-то сочинял музыку сам, — говорю я, покорясь необходимости открыть ей хотя бы эту часть себя.
Она глубоко вдыхает, расправляя плечи.
— Когда-то? — переспрашивает она, всё ещё пытаясь меня разгадать.
Я издаю задумчивый звук, проводя голыми пальцами по изгибу её спины. Лишь тонкая ткань блузки отделяет мою руку от её кожи. Тепло её разгорячённого тела проникает сквозь материю, и я почти ощущаю её нежную кожу.
Мышцы сводит. Я представляю синяки на её шее, руку, прижатую к горлу. Как она душит себя, играет, сознательно перекрывает воздух. Мой член напрягается при виде ее откровенного образа, того, как искажаются ее прекрасные черты, когда она доводит себя до предела. Ее запретные желания слишком интимны, слишком шокирующие, чтобы исследовать их как-то иначе, кроме как в одиночестве.
Что-то порочное внутри меня хочет выведать эти тайны. Узнать, какие непристойности она воображает, когда погружается в это состояние.
— Теперь ты слушаешь мою музыку, — шепчу я над её ухом, сжимая в каждой руке концы галстука.
От «Музыки сфер» Пифагора до «Гармонии мира» Кеплера; от «Планет» Холста до космических данных НАСА — музыка и астрономия всегда были переплетены. Связаны вместе в космическом масштабе.
— Это называется сонификацией, — тихо объясняю я. — Космические данные, переведённые в музыку. Орбитальные резонансы планет и колебания звёзд, приведённые к слышимому диапазону, а затем преобразованные в ноты для фортепиано.
Это не так просто: надо свести орбитальные периоды с музыкальными интервалами, превратить космические частоты в мелодию и ритм. Выверить каждую гармонику. У каждого небесного тела — свой резонанс, свой голос. А когда из них складывается симфония, ты словно погружаешься в неё целиком.