— Чтобы Маккалистер не цеплялся к тебе, — говорит он. — Просто… если мы всё-таки найдём какую-то связь, позволь мне самому донести это до него.
Он стоит передо мной как внушительная преграда. Рука на бедре, чуть оттягивает низ чёрного пиджака, галстук колышет ветер. В чертах его лица твёрдая преданность, и в глубине души я знаю, что он просто пытается меня защитить. Таков его характер.
И всё же в глубине живота разгорается пламя. Эта ярость вечно тлеет прямо под поверхностью. Порой я цепляюсь за неё и позволяю ей испепелять меня изнутри. Я стараюсь не давать ей достаточно воздуха, чтобы она не вспыхнула так ярко, что обожгла бы тех, кто рядом со мной. Но она ядовита, отравляет любые отношения.
Чувствуя, как внутри нарастает волна гнева, я глушу её.
— Конечно, хорошо, — говорю я, стараясь успокоить Дарби.
Он тяжело выдыхает.
— Закончим здесь, а потом просмотрим прошлые дела. Сравним позы всех жертв. Попытаемся понять, что это может значить, если вообще что-то значит. Ладно?
Я снова киваю в ответ. Но слышу лишь шум волн и вой ветра. Вижу лишь мерцающие огоньки светлячков на фоне звёздной ночи.
И хотя я внешне соглашаюсь с его предложением, мысли несутся так же быстро, как пульс.
Я беру у Дарби планшет, на экране которого всё ещё открыта звёздная карта, и чувствую, как кровь вскипает от прилива адреналина.
Карта.
Это, чёрт возьми, карта.
Осознание приходит так легко, что я почти чувствую прилив сил. Отчаяние подтачивает моё и без того хрупкое терпение. Время всегда против меня.
— Я найду его, — говорю я приглушённым голосом.
Дарби внимательно наблюдает за мной, тревожно хмуря брови, не реагирует, когда загораются прожекторы, освещая тёмный пляж. Вокруг начинают собираться агенты, чтобы установить тент.
— В прошлом месяце я смотрел документальный фильм о Микеланджело, — произносит Дарби, в его тоне слышится серьёзность. — Там говорилось о том, как он видел необработанный материал, прежде чем превратить его в искусство.
Обычно я слушаю его рассуждения о том, чем он занимается в свободное время, и даже сочувствую, понимая, зачем он это делает. Но сейчас мысли гудят как сумасшедшие, а нетерпение рвёт нервы в клочья.
— Он выразился так, — продолжает Дарби. — «В каждом куске камня скрыта статуя, и задача скульптора — обнаружить её».
Я выключаю планшет и наконец полностью обращаю внимание на него.
— Что ты хочешь мне этим сказать?
— То, что художник не должен навязывать камню свою волю, — он скрещивает руки на груди. — Я знаю, как сильно ты хочешь раскрыть это дело, но ты не можешь навязывать ему свою волю, Хол.
Волна гнева обвивает мои кости, мышцы горят. Я не успеваю погасить вспыхнувшую ярость, и слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их остановить:
— Может, если бы ты проявил больше воли, то нашёл бы убийцу.
На его лице мгновенно отражается боль. В ответ меня пронзает острый укол вины, мой взгляд падает на кожаный браслет у него на запястье. В груди, будто в раненом органе, сквозит сожаление.
— Чёрт. Я не это имела в виду…
— Я знаю, — говорит он, избавляя меня от неловких извинений. Поднимает голову, окидывает взглядом место происшествия, потом проводит рукой по затылку. — Пойдём. Я видел по дороге сюда пляжный бар. Давай проветрим головы.
Пока он заканчивает разговор с Вальдесом, я хватаю свой портфель и начинаю подниматься на вершину дюны. Прохожу лишь половину пути, лёгкие отказываются вбирать воздух полной грудью, в ушах пульсирует напряжение.
Прикладываю ладонь к груди, зажмуриваюсь и делаю размеренные вдохи, пытаясь справиться с головокружением.
Один. Два. Три.
Приступ отступает, сменяясь тупой болью холодной ярости. Я сжимаю зубы, ощущая скрип песчинок, и опускаю руку.
Подниматься всегда тяжело. Хочется сдаться, сломаться. Наконец позволить тьме поглотить нас.
С каждым днём поддаться становится всё проще.
В прошлой жизни я была кем-то вроде художницы. Дарби об этом знает, но не говорит прямо, вместо этого использует расплывчатые метафоры, чтобы донести свою мысль. И всё же воспоминания о том, что было «до», ранят так же сильно, как иссечённая песком кожа.
Добравшись до вершины дюны, оглядываю потемневший пейзаж, пока ветер хлещет меня по лицу. Сотрудники суетятся в освещённой палатке, изнутри она светится, словно банка со светлячками.
Обманчиво красиво — насилие скрыто внутри.
Когда ночной ветер усиливается, светящиеся тела светлячков гаснут — все, кроме одного отставшего, пытающегося укрыться в морской траве. Его швыряет песчаной бурей, бросает на землю. Поглощённый яростью стихии, светлячок становится жертвой жестоких обстоятельств.