Кровь в моих ушах шумит так же громко, как ветер. Я достаю телефон, фотографирую, быстро протираю латунь, чтобы убрать отпечатки и загрязнения, и кладу прибор обратно в карман.
Когда я снова поворачиваюсь к Ориону, он зачерпывает океанскую воду голой ладонью. Медленно поднявшись, он поворачивается ко мне.
— Протяни руку.
От нервного напряжения у меня учащается пульс, но я подхожу ближе, не обращая внимания на то, что вода заливает мои сапоги.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я, оттягивая рукав и протягивая ему руку.
Орион протягивает свою руку поверх моей, так близко, что я чувствую жар его кожи. Он наклоняет ладонь, и вода переливается, заполняя хрупкое пространство между нами. Его губы изгибаются в натянутой улыбке.
— Вода — это не просто вещество, — говорит он, — это квантовый танец. Молекулы вибрируют, стремясь к соединению, — он приковывает меня взглядом. — Не двигайся.
Он осторожно проводит кончиками пальцев над капельками воды на моих костяшках, поднимаясь по тыльной стороне пальцев — не касаясь, но пробуждая ток, пробегающий по нервам.
— Такое ощущение, что ты меня трогаешь, — говорю я, слегка задыхаясь.
— Никакое расстояние не прервёт энергетический обмен между нашими телами, — его горячий взгляд окутывает меня пламенем. — Солёная вода — идеальный проводник. Заряженные частицы создают мост, по которому перетекает электричество между нами, — его голос становится ниже, хрипловатым. — Движение, тепло, трение — всё это возбуждает нервы. Вот что такое прикосновение на самом деле.
От его почти осязаемого прикосновения и свирепого голоса по моей коже пробегает дрожь. Я задерживаю дыхание, пораженная контрастом размера его руки по сравнению с моей. Вижу и почти чувствую, как его длинные пальцы скользят по моей коже.
И вот солевой раствор и молекулы образуют связь. Якорь. Ту самую невозможную связь, которую я так стремилась создать.
Мой взгляд скользит по красивым чернильным линиям на его руке, и мне отчаянно хочется спросить, что они означают, но я сдерживаюсь. Не потому, что не хочу узнать его получше. А потому, что если узнаю, то мне будет еще сложнее сделать то, что я должна сделать.
Его пальцы приближаются, напряжение нарастает, словно он осмеливается сократить последнее расстояние между нами. В этом интенсивном пространстве каждый нерв гудит от предвкушения, тоски, стремления к моменту, когда наши тела соприкоснутся.
Моя рука начинает дрожать, а когда капли воды испаряются, рука Ориона опускается. Его близость угасает, как последние отблески угасающего за горизонтом солнечного света.
— Мне просто нужно было узнать, каково это, — признается он хриплым голосом. Невысказанное «только один раз» повисает в воздухе, вызывая острую боль между ребрами.
Желание протянуть руку и коснуться его становится невыносимым.
Он рассеянно проводит большим пальцем по костяшкам, и я снова обращаю внимание на синяки под его глазами. Ветер треплет его волосы, обнажая глубокий шрам на лбу. Суровое напоминание о боли, которую я иногда вижу в его глазах.
Все эти едва заметные детали делают его таким, какой он есть.
До боли реальным. Прекрасным. Опасным.
Иногда невозможно понять, как Орион может убивать так безжалостно и методично — выслеживать своих жертв, вскрывать их черепа. В такие моменты, как сейчас, грань между человеком и чудовищем стирается, и я могу разглядеть тень того, кем он когда-то был.
Его прежнего...
И того, что могло бы быть у нас.
До того, как я испустила последний вздох. До того, как он совершил свое первое убийство.
Слова Прескотта всплывают в моей памяти, отдаваясь болью в груди, когда над водой прокатывается низкий рокот, заставляя меня задуматься о том, насколько глубоки раны Ориона.
Он бросает взгляд на надвигающиеся облака.
— Нам нужно возвращаться.
— Нужно, — тихо соглашаюсь я. — Пока не настигла буря.
Я опускаю взгляд, складываю руки на талии, позволяя его кожаной куртке защитить меня от непогоды, и вдруг чувствую себя такой хрупкой перед бурей, которую он поднимает вокруг и внутри меня.
Пока звезды меркнут в сгущающейся ночи, а убывающая луна освещает небо, он отходит от кромки воды, натягивая перчатку. Какая-то часть меня скорбит о потере его близости, почти осязаемой.
Закон фигуры и фона используется для того, чтобы отделить объект от размытого фона и сфокусироваться на самом важном.
Мой взгляд скользит по его впечатляющей фигуре на фоне громового неба с серыми тучами и угасающим светом, пытаясь сфокусироваться на нем, пока фон размывается, а солнце скрывается за туманной далью.