В нарастающей грозе чувствуется напряжение, дыхание замирает, давление нарастает. Наступает ожидание, когда лопнет натянутая струна.
Прежде чем подойти к нему возле мотоцикла, я зачерпываю горсть песка с осколками ракушек. Грубые песчинки струятся сквозь пальцы, будто ускользающее время, — неуловимое, неумолимое. Каждый его миг оставляет после себя шрамы, словно выгравированные на душе.
Время жестоко в своей необратимости. Но память — ещё более суровый судья: она хранит эти шрамы, не позволяя им исчезнуть.
И согласно его собственной науке, в единственном времени, которое имеет значение — в настоящем — Орион подчиняется одержимости. Даже когда он борется с этой тёмной тягой, чудовище всегда одерживает верх.
Я видела последствия.
Никакое время не ослабит жажду мести.
Месть течёт в моей крови, в той самой крови, что неправильно струится сквозь огрубевший желудочек больного сердца.
Если я потеряю это сердце из-за Ориона, рана будет глубокой. Но…
Оно и так жёсткое, избитое, покрытое рубцами.
Аритмичное биение повреждённой мышцы заглушает любые угрызения совести за то, что я собираюсь сделать. Скоро Орион покинет Стоунхерст. Его исследования останутся без присмотра.
К тому времени, как он вернётся, меня уже не будет.
Наибольшей пустотой во Вселенной является Сверхпустота Волопаса. Её протяжённость — 330 миллионов световых лет; это пространство, практически лишённое материи. Великое Ничто.
Данная космическая аномалия обладает столь колоссальными размерами, что выходит за рамки обыденного понимания. В области, где, согласно ожиданиям, должны располагаться тысячи галактик, есть лишь малое их число, рассеянное подобно угасающим искрам на фоне безграничной тьмы. Это служит суровым напоминанием: Вселенная обладает способностью к стиранию. Забвение — не абстрактное понятие, а реальное место. Это пустота.
— Доктор Орион Найт, лекция по астрофизике
16
ТЁМНЫЕ НЕБЕСА
О звезды, не глядите в душу мне, такие вожделенья там на дне!
— Шекспир, «Макбет»
ОРИОН
Если бы вы знали точное время своей смерти, как бы вы провели свои последние минуты?
Изменился бы ваш ответ, если бы у вас были в запасе месяцы? Недели? Дни?
Часы?
Вы бы наслаждались оставшимся временем, лелея то, что еще можно спасти, или попытались бы бросить вызов мрачной судьбе?
У всего прекрасного во Вселенной есть пугающая симметрия. То, что сияет и поражает своим великолепием, имеет зеркальное отражение. Тени, которые пугают своей пустотой и несут разрушение и разложение.
Я еду вглубь материка уже почти два часа, борясь с ветром. Солёный морской воздух сменился свежим запахом листвы и землистой почвы.
Если я буду ехать дальше, просто продолжать путь, смогу ли я обогнать нашу тёмную судьбу?
Я разгоняю свой «Триумф» до небезопасной скорости, но рёв мотора не в силах заглушить бурю в моей голове. Тени сжимаются плотнее, насмехаясь над моим сопротивлением.
Дорога сужается, я резко сворачиваю и еду по извилистому пути, петляющему среди густых лесов, отливающих янтарем и золотом. Это скрытые оттенки её глаз.
Небо темнеет.
К тому времени, как я добираюсь до поляны, небо уже не освещено городскими огнями, и звезды проступают на черном холсте.
Впервые с начала моей охоты я признаю, что у меня нет контроля.
Моё прибытие в заповедник тёмного неба «Блю-Хиллз» столь же неизбежно, как любая гибель. С приближением каждого космического события моя воля истончается.
Я останавливаюсь на участке, поросшем редкими соснами, напрягаю мышцы, опускаю ноги на землю и глушу двигатель. В ушах, ещё оглушённых рёвом мотора, разливается звенящая тишина, а чувство одиночества становится таким же пронзительным, как этот открывающийся вид.
Как раз вовремя хрустит ветка.
Кровь обжигает мои вены, когда я снимаю шлем и встречаюсь с ним взглядом. Он застывает на месте, воткнув лопату в землю.
— Кто ты, нахуй, такой? — спрашивает он, сжимая рукоятку так, что костяшки пальцев белеют в бледном свете звезд.
Я слезаю с байка, под ногами хрустят опавшие листья. Я не утруждаю себя объяснениями, уже пробовал. Это только вызывает еще большую панику, еще большее замешательство и мольбы.
Исход не меняется.
Беру рюкзак с байка и достаю астролябию из внутреннего кармана кожаной куртки. Словно повинуясь мышечной памяти, мой большой палец в перчатке скользит по диску эклиптики, очерчивая пустое место, где должна быть пластина.