Без этой детали я не смогу точно определить положение.
Я начинаю выстукивать ритм по латунной поверхности — тринадцать ударов: один, один, два, три, пять, один. Эта золотая последовательность неожиданно пробуждает воспоминание о золотых искрах, сверкавших в её глазах. И этот образ понемногу приглушает шум, заполняющий мою голову.
Я обреченно вздыхаю и поднимаю взгляд к небу, смотря на «Пояс охотника». Под рёбрами вспыхивает острая боль, след чего-то давнего, невылеченного. Что-то разорванное, разбитое о асфальт, содранное до мяса. Мимолётный обрывок памяти ускользает, не дав ухватить себя, и вместо него в душе разгорается гнев.
Я позволяю ему сгореть дотла и перевожу взгляд. Между Кастором и Поллуксом, звездами-близнецами в созвездии Близнецов, тускло мерцает зеленая комета — бледный ореол, раскинувшийся над ночным небом.
— Прекрасно, — шепчу я, и мое дыхание облачком пара повисает в холодном воздухе. — Это одно из самых впечатляющих спектральных излучений, которые я когда-либо наблюдал, но... — я засовываю устройство в карман и сурово смотрю на Кассиана Бевинса. — Ты пришел сюда не для того, чтобы любоваться кометой.
— Я спросил, кто, нахуй... — не успевает он договорить, как в его бедро вонзается дротик. Он в ужасе отшатывается, лопата выскальзывает из его рук. Двухкамерный дротик сначала выпускает небольшую дозу успокоительного, а затем парализующее вещество. Парень падает на землю.
Я убираю пистолет с транквилизатором обратно в рюкзак и разминаю плечи, чтобы снять напряжение. На долю секунды улавливаю ее запах — сладкий, цветочный, сводящий с ума, — и у меня перехватывает дыхание при воспоминании о том, как она прижималась ко мне на мотоцикле. Как её теплое дыхание согревало мою шею.
Ритм её пульса, нарастающий, чёткий, словно евклидова последовательность. Я отсчитывал каждый удар, пока она распадалась на части у меня на глазах.
Я был так близок к тому, чтобы коснуться её. Болезненно хотелось переплести свои пальцы с её, крепко удержать. Я был готов вынести яростную потерю контроля, которая рождается от малейшего прикосновения на самой границе дозволенного.
Но в тот миг, когда её кожа коснется моей, пустота разинет свою пасть, жаждая поглотить нас.
И я буду бессилен её остановить.
Как и сейчас, когда я иду навстречу двенадцатому уничтожению.
Чтобы проверить свою стойкость, я постукиваю пальцами в перчатках в такт затихающему эху её гипнотической мелодии, отчаянно желая раствориться в ритме её дрожи, в нарастающей частоте её пульса. Я представляю её прекрасную улыбку, тихие стоны, пока её ноты эхом разносятся по моему сознанию.
Но этого недостаточно, чтобы унять бешеное сердцебиение, заглушить непрекращающуюся пульсацию в висках. Предстоящий момент будоражит мою кровь, сосуды горят и сжимаются от прилива адреналина.
Темные воды бурлят и плещутся.
Мои пальцы тянутся к шраму на лбу, и что-то едкое обжигает мои вены. Знакомая боль заставляет меня идти вперед, пока рев не стихает до шепота, а потом...
Исчезает.
Я роняю рюкзак на землю и бросаю взгляд на тело рядом с неглубокой могилой.
Я насмешливо приподнимаю бровь.
— Мог хотя бы упаковать Джулиана в полиэтилен. Не думал, что животные выкопают твоего брата? — я наклоняю голову. — Полагаю, ты хотел, чтобы тебя поймали, Кассиан.
Братьев разыскивают в десятке юрисдикций за серийные изнасилования. Парочка постоянно переезжает, меняет имена, скрывается в разных городах. Они оставляют достаточно характерных следов, чтобы их можно было выследить.
Он начинает приходить в себя, но в ответ может лишь стонать. Нервно-мышечный блокатор временно парализует его, сковывая мышцы, но не влияя на сознание. Доза небольшая, но эффективная, так что его диафрагма все еще работает. Он в сознании, но не может пошевелиться.
Я издаю тихий вздох и надеваю очки, прежде чем приступить к работе. В течение следующих пятнадцати минут я укладываю Кассиана и его брата-близнеца на спину, прижимаю их конечности к земле, разрезаю одежду и связываю руки в центре, ориентируясь на созвездие Близнецов.
Симметрия.
Красиво и устрашающе.
На протяжении веков мы ориентировали камни и сооружения по звездам. В поклонении, в поисках наставлений. В ритуалах.
Геометрия — это язык Вселенной, а ритуал — это контроль над ее хаосом.
В моей системе девяносто девять процентов занимает наука, и лишь один процент отведён магическому мышлению — ничтожная доля, которую я допускаю исключительно ради того, чтобы хоть немного унять навязчивый невроз. Это подобно защитным перчаткам, ограждающим эксперимент от вмешательства наблюдателя.