По правде говоря, дефицит эмпатии не был моей врождённой чертой. Да, я ощущаю прилив эндорфинов, когда лезвие врезается в кость, но это возбуждение возникает уже в процессе, а не служит причиной моего влечения к подобным действиям.
Моё превращение не было мгновенным. Оно заняло время, стало процессом. Первое убийство стало жестокой битвой с моей совестью. Я до сих пор ощущаю привкус желчи в горле, когда вспоминаю, как сверлил череп.
Во второй раз я сдался чуть легче. Моё сопротивление ослабло на градус. Отвращение притупилось — на малую долю.
Тень стала чуть темнее.
К третьему разу я понял, что моя мораль не просто разрушается, она переписывается. Заменяется чем-то жестоким, коварным.
Неправильным.
Эти психологические пропасти влекут — у них своя сила притяжения, словно у чёрной дыры. В миг смерти, когда сознание рушится, что-то пронзает меня насквозь. Осознанность? Сознание? Воспоминания? Не знаю. Но эти отголоски, эти гравитационные эха оставляют на мне пятно, въевшийся след.
Убийцы. Насильники. Самые мерзкие отбросы человечества. И как после этого я могу остаться чистым?
Раньше я боялся боли, мой мозг был запрограммирован её избегать. Но теперь что-то сломалось. Связи перекрутились, перестроились. Боль больше не пугает, она дарит наслаждение.
А причинять её… Это, блять, вызывает настоящий экстаз.
— Раз уж у нас столько времени, — говорю я, залезая в рюкзак. Снимаю перчатки, затем откручиваю колпачок шприца и вгоняю иглу в сгиб его локтя. — Давай поговорим, Кассиан.
Он судорожно вдыхает холодный воздух.
— О, чёрт… Ты, ебуч…
Я прижимаю шприц к его губам.
— Не трать оставшийся кислород, — медленно опускаю поршень.
— Бля... хотя бы… прикрой мой член, чувак.
Мой взгляд скользит к упомянутому вялому органу. Его обнажённая кожа покрыта пятнами, перепачкана грязью и кровью — там, где его руки и ноги были пригвождены к земле.
— Ты скоро сдохнешь, и тебя волнует это?
Слезы стекают по вискам в его грязные волосы. Всхлип сотрясает грудь. От ключицы вниз он неподвижен.
Я делаю всех своих жертв неподвижными.
Так же, как и её…
Воспоминание о Коллинз, беспомощно прижатой подо мной, вспыхивает перед глазами, и я резко зажмуриваюсь, отталкивая этот образ обратно во тьму, в бурлящую бездну.
— Дело в том, — говорю я сквозь стиснутые зубы, — ты поможешь мне кое-что выяснить.
Мне так редко предоставляется возможность задать им вопросы, и я всегда стараюсь избегать лишних омерзительных подробностей — лишь самое необходимое.
Он сглатывает, кадык дёргается от усилия.
— Выяснить, что ты больной?
Я едва заметно усмехаюсь, уголок рта сам собой приподнимается.
— Я не могу ничего сделать, чтобы предотвратить неизбежное, — говорю я откровенно. — Ты умрёшь. И я не в силах это изменить.
— Бля… — выдыхает он.
— Но прежде, я возьму это, — я указываю подбородком на компактное сверло, лежащее рядом с его головой, — и вскрою твой череп.
Он жалобно скулит, и я обхватываю руками колено, следя за неровным ритмом его дыхания. Я поднимаю прозрачный флакон и осторожно щёлкаю пальцем по стеклу, стараясь привлечь его внимание.
— Ты будешь в сознании — и почувствуешь всё, — я замолкаю, ожидая, что во мне проснётся хотя бы капля раскаяния. Пожимаю плечами. — Вот это — мощное обезболивающее. Я могу ввести его перед тем, как начну вскрывать твой череп. И, возможно, ты убеждаешь себя, что всё будет быстро. Но время относительно, а боль значительно замедляет его ход. Доли секунды могут растянуться, словно вечность.
— Господи, я заплачу тебе, — говорит он, прерывистое дыхание туманом повисает в воздухе. — У меня есть деньги.
Я смотрю на него сверху вниз, понимая, что он видит. Пустоту в моих глазах.
— Мне не нужны деньги.
Он с трудом моргает:
— Тогда что, чёрт возьми?
Я провожу рукой по подбородку.
— Ответы.
Втыкаю иглу во флакон и наполняю шприц, затем откладываю его в сторону.
— Скажи мне правду, Кассиан. Не ври. Я хочу знать точный момент, когда ты решил убить свою плоть и кровь, своего родного человека, — я сглатываю жгучую боль. — Расскажи мне каждую, блять, деталь.
После минуты бесполезных унижений и угроз он наконец сдаётся. Есть такое явление, когда человек принимает неизбежность смерти, наступает своего рода отрешённость от реальности.
В этом спокойном состоянии отрешённости Кассиан раскрывает свою мрачную историю. Лишённый эмоций, он пересказывает убийство своего брата так, словно зачитывает инструкцию. Возможно, он верит, что это признание очистит его душу, искупит тяжкие грехи перед лицом смерти.