Надо бы сказать ему, что я, черт возьми, никакой не священник. В конце концов, меня не удивляет, насколько банальны его доводы. Два брата, соучастники отвратительных, извращенных преступлений, преследуют одну и ту же женщину. Один присваивает ее себе, а другой впадает в жалкое состояние ревности и ярости. Мои губы невольно кривятся от отвращения.
— Любая женщина способна свести с ума даже самого уравновешенного мужчину, — произношу я хриплым шёпотом, и в тот же миг вспоминаю о ней, сидящей рядом на скамейке. Это всплывает в сознании с поразительной ясностью. Её глаза мерцали так, словно отражали первые звёзды ночи.
Поднимаю глаза к небу и делаю глубокий, прерывистый вдох, пытаясь вернуть то чувство благоговения, которое когда-то охватывало меня при взгляде на Млечный Путь — величественную реку звёзд, протянувшуюся через всё тёмное небо.
— Знаешь, — продолжаю я, понижая голос почти до шёпота, — миф о Близнецах был связан с жертвоприношением. Два брата так сильно любили друг друга, что, когда один из них умер, второй умолял богов, предлагая взамен свою жизнь. Поэтому их поместили на небо, — мой взгляд скользит по скоплению звезд. — Чтобы они никогда больше не разлучались.
И всё же здесь, под этим созвездием, где рука Кассиана сжимает холодную, безжизненную ладонь Джулиана, я не нахожу никакой симметрии. Лишь насилие и разрушение.
А он так и не ответил ни на один мой вопрос.
Всё это время я смотрел на неё, наблюдал, словно за далёкой звездой, в ужасе ожидая момента, когда её свет погаснет. В тот проклятый миг, когда её сияние дрогнет и она обратится в пустоту прямо у меня на глазах.
Волна ярости прокатывается по мне, и я резко встаю.
— Я знаю, что болен, — говорю я, начиная расхаживать взад-вперёд. — Это болезнь. Искажённая, всепоглощающая болезнь — влюбляться в женщину, которую ты должен убить.
— Господи, чувак. Да ты по уши…
— Хотя бы знак подай, — выдавливаю сквозь горький смешок, балансируя на краю безумия. — Она — звезда, — мой взор устремляется к небесам. — Звезда, чёрт возьми. Сияющая, прекрасная, и до дрожи пугающая. Я не ждал встречи с ней.
Я не просто изучал её прошлое, я прочёсывал его, как пустыню в поисках воды. Каждую крупицу данных пропускал через алгоритм, ища хоть один грех, что мог бы заклеймить её, как эту мерзость у моих ног.
Но нет ничего — лишь отблеск скрытой бури в её глазах. Хрупкая боль, которую она бережёт, словно драгоценный сосуд, боясь, что он разобьётся.
Моя тёмная аномалия…
Внезапно пряный цветочный аромат пронзает воздух, и я замираю. Взгляд падает на цветок у сапога: вот он, источник того неуловимого, манящего запаха, что всегда окутывал её. Присев, я бережно выдираю львиный зев из земли и подношу его нежные розовые лепестки к лицу.
Из груди вырывается стон, мышцы напряжены до предела, сопротивляясь буре, терзающей меня изнутри, рвущейся наружу сквозь сухожилия. Это нестерпимое беспокойство, предвестник взрыва — словно кипящая лава перед извержением.
— Я не могу её потерять, — бормочу я хриплым голосом, опускаясь рядом с Кассианом.
— Не-а, ты хочешь её убить, — в его глазах мелькает что-то темное. — Я вижу это по твоему безумному взгляду, который появлялся у Джулиана, когда потребность становилась невыносимой, — он тяжело дышит, на его губах играет понимающая улыбка. — Некоторым девушкам нравится бороться. Они хотят этого, у каждой внутри есть что-то темное, — он облизывает сухие губы, испытывая отвратительное возбуждение от воспоминаний собственных жертв.
Во мне вспыхивает ярость, я готов яростно возразить, но его слова бьют меня под дых, напоминая о Коллинз, которую я прижимал к колонке. Ее мышцы напрягались, ногти впивались в поверхность. Желание бороться нарастало в ней, как волна.
В ее пленительных глазах я видел ту же скрытую силу. Темная жила ярости вспыхнула, заискрилась, как нота, нарастающая в ее мелодии, прежде чем внезапно оборвалась. Словно ре-минор.
Мои пальцы сжимают хрупкий стебель цветка. Кассиан улыбается так, словно читает мои непристойные мысли.
— О да, ты все время об этом думаешь. Как душишь её горло, слышишь её крики. Как её теплая кровь стекает по твоим рукам, пока ты насилуешь её...
Мысль о том, чтобы разбить ему нос, едва успевает сформироваться, как мой кулак врезается в твердую кость его челюсти.
— Ты ничего не понимаешь, — рычу я, и в моем голосе больше злобы, чем упрека. Розовые лепестки крошатся в моей ладони, и я отбрасываю цветок, вместе с ним отрывая от себя частичку.