Прозрачные капли скользят по его окровавленной коже, растворяя кристаллизовавшуюся кровь, словно звезды, исчезающие в ночи.
Затаив дыхание, я стараюсь не шевелиться, воскрешая в памяти тот момент, когда он прикоснулся ко мне, ощутив то же проводящее трение солевого раствора и едва заметное давление, создающее связь. Соединяющее нас.
На протяжении одного бесконечного удара сердца он не реагирует. Затем его зрачки постепенно расширяются, и в глубине его глаз разгорается пламя. Он смотрит на наши руки. На мои пальцы. А потом и на меня саму.
В его глазах мелькает узнавание, прорываясь сквозь пустую дымку. Огонёк вспыхивает ярче, рождая тонкую нить тепла посреди холодной тьмы. Его дыхание срывается, издавая прерывистый звук.
— Коллинз…
В груди что-то тяжелеет, но это не тяжесть тревоги, а ощущение чего-то настоящего, живого. Его хриплый голос задевает больше, чем просто воздух между нами. Знакомый звук будто пробивает броню, которая выросла вокруг моего сердца, — и оно вдруг становится уязвимым.
— Я здесь, Орион, — мягко говорю я. — Я прямо здесь, рядом.
Провожу языком по солёным губам. Его взгляд мгновенно цепляется за это движение, следит за ним, и внутри меня вспыхивает огонь. Такой сильный, что ни ледяной ветер, ни холодная вода не смогут его погасить.
— Ты здесь, скворчонок, — произносит он, и в его грубом голосе слышится благоговение.
Это ласковое слово отдаётся в ритме пульса, задевает тонкие, почти порванные струны сердца, пробуждает то, что спало глубоко внутри — давно забытые эмоции, погребённые под слоями боли.
Волна ударяется о мои ноги, и я теряю равновесие. Инстинктивно протягиваю руку и хватаюсь за кофту Ориона, впиваясь пальцами в окровавленную ткань. Отдёргиваю руку, видя, что пальцы в крови. Я потираю их друг о друга, ощущая шероховатую текстуру, и к горлу подступает чувство вины.
— Прилив поднимается, — говорю я, не в силах скрыть дрожь, которая сотрясает меня, когда вода тяжелыми каплями стекает по подолу моей юбки. — Мы не можем здесь оставаться.
Я с тревогой смотрю в сторону университета, а потом поднимаю взгляд на него. Кровь залила его лицо и пропитала одежду. Во мне борется нерешительность, я знаю, что нельзя допустить, чтобы кто-то увидел его в таком виде.
— Давай, — подбадриваю я его, дергая за кофту. — Тебе нужно ополоснуться в океане, — преодолевая страх, я делаю шаг назад, увлекая его за собой, и чувствую, как мороз пробирает до костей. — Боже, как холодно.
Ледяные волны плещутся о икры, и моё тело напрягается, скованное холодом и страхом. В отчаянии я подтягиваю юбку вверх, пытаюсь отодрать мокрый материал — мне нужно хоть что-то, любой предмет, чтобы вытереть кровь с его лица. В этот момент новая волна обрушивается на меня, едва не сбивая с ног.
— Блять, — выдыхаю я, чувствуя, как разочарование сдавливает грудь. Шлёпаю по воде, а к глазам подступают слёзы от паники. — Чёрт, Орион. Как же холодно…
Он медленно опускает взгляд. Его движения странно размеренны, почти безмятежны, пока он убирает прибор в карман.
— Со временем привыкаешь, — произносит он. Голос звучит глухо, далёко — его почти заглушает рёв волн.
Едва заметная усталая улыбка касается уголков его губ. Затем, не теряя равновесия, он наклоняется вперёд, навстречу мощной волне, и легко поднимает меня на руки. Моё тело инстинктивно прижимается к нему. Я отчётливо чувствую осторожное, почти настороженное напряжение в его руках — и вдруг осознаю, как расположены мои ладони на его груди.
Когда он начинает заходить все глубже, меня охватывает паника.
— Подожди, нет, — оглядываюсь по сторонам, на колышущиеся волны. — Ничего не видно. Пожалуйста, Орион, здесь слишком темно...
— Сначала всегда так, — перебивает он, — но мы приспосабливаемся.
Он говорит будто о чём-то большем, чем эти тёмные ледяные воды. Большем, чем кровь, которая запачкала нас обоих.
— Мы приспосабливаемся к темноте? — переспрашиваю я, вглядываясь в его непроницаемые глаза.
— Это процесс, — тихо произносит он, поудобнее перехватывая меня и прижимая крепче к груди.
В открытом океане, окружённая кромешной тьмой, я должна бы дрожать от страха, разрываться на части. Но что-то меняется, когда его руки обнимают меня, прижимают к себе — точно так же, как тогда, под музыку в его обсерватории. Моё сердцебиение выравнивается, подстраиваясь под ровный, сильный ритм его сердца под моей ладонью.
— Наши глаза инстинктивно ищут свет, — тихо продолжает он, крепче прижимая меня к себе. — Даже косвенный — его можно найти в самой глубокой тени. Привыкание к темноте — это постепенный сдвиг, медленная перенастройка наших чувств. До тех пор, пока то, что когда-то казалось слишком тёмным, слишком неизведанным, больше не пугает нас. Становится знакомым.