Вода поднимается до его бёдер, но он надёжно держит меня над поверхностью, наши тела тесно прижаты друг к другу посреди этой опасности. Освободив одну руку, он проводит по лицу, размазывая кровь вдоль линии челюсти.
— Полезно знать, доктор Найт, — отвечаю я.
Лёгкая улыбка, тронувшая уголки его губ, отзывается теплом в моём сердце.
И именно здесь, глубокой ночью, мы способны признать более мрачные истины, которые никогда не осмелились бы принять при свете дня. Не тогда, когда солнечный свет слишком резко обнажает шрамы и изъяны, показывая то, с чем мы ещё не готовы столкнуться.
Под светом звёзд, погружённые в холодные тени, мы можем найти оправдание почти чему угодно.
Кровь. Разорванная одежда. Смерть, несомненно, от его рук. Тайны, которые мы оба храним, спрятанные под слоями отрицания и обмана.
Ощущая, как мягкие очертания моего тела без усилий прижимаются к его твёрдым контурам, я могу лишь крепче цепляться за его несокрушимую силу, за его тепло — там, где должна чувствовать что угодно, но только не утешение. И всё же Орион воплощает в себе всё это: ночь, тьму, спокойное убежище.
— Не волнуйся, — говорит он, и его голос перекрывает грохот волн. — Я не позволю тёмным водам забрать тебя. Не сегодня.
— Я не боюсь, — отвечаю я, прижимая ладонь к его груди.
Океан поднимается всё выше, мягко покачивая нас в течении. Спустя мгновение я уже не чувствую жжения ледяной воды. Смотрю, как Орион снова поднимает руку и стирает с лица очередную полосу крови.
— Орион, что произошло сегодня ночью? — осмеливаюсь спросить я.
Сухожилия на его шее напрягаются, в глазах цвета тёмной морской волны, встретившихся с моими, читается молчаливый конфликт.
— Я причинил кое-кому боль, — признаётся он.
Я не отвожу взгляда, непреклонно смотрю на него.
— А может, это заслуженно.
Потому что я знаю, что если жертву выбрал Орион, значит, виновник совершил нечто куда более страшное. Некоторых монстров могут выследить только те, кто ещё мрачнее.
На его челюсти дёргается мускул, а на лице мелькает что-то благоговейное и болезненное.
— Ты такая прекрасная аномалия, — произносит он.
И вдруг я становлюсь невесомой, теряюсь не в тёмных водах, а в звёздном океане его взгляда.
Когда мои глаза окончательно привыкают к ночи, бледный лунный свет мерцает на волнах, и бескрайний простор океана становится безмятежным — прекрасным даже в своём устрашающем величии. Море отливает серебром и глубоким бирюзовым цветом — это отражение его глаз, затуманенных бурей.
Я набираюсь смелости и шевелюсь в его объятиях, слегка приподнимаясь, чтобы обхватить его бёдра ногами. Орион помогает мне, обхватывая предплечьями нижнюю часть моей спины и прижимая к себе.
Подбираю подол юбки и осторожно, нежно стираю остатки крови с его шеи, челюсти, щеки. Он остаётся совершенно неподвижен, его взгляд не дрожит, в нём читается доверие.
Осторожно касаюсь его губ, задерживая дыхание, провожу тканью по алому пятну, стирая следы насилия.
Он чуть приближается, наклоняет голову, взгляд опускается к моим губам — и жажда сократить оставшееся между нами расстояние превращается в агонию. Но я отстраняюсь, не желая давить на него, хотя его глаза буквально молят избавить их от этой мучительной, невыносимой дистанции.
Медленно выдохнув, он осторожно помещает руку между нами, замирает прямо под впадинкой у ключицы, и я вовсе перестаю дышать.
Руки убийцы — напряжённые, полные той самой яростной страсти, к которой он стремится, способные на жестокость и разрушение, на ту кровавую расправу, что случилась этой ночью, — теперь ласково покоятся на мне. Он держит меня так бережно, будто я могу рассыпаться от малейшего прикосновения.
Орион сдерживает себя, боясь перейти черту и причинить мне боль… И я тоже не могу причинить боль ему. Не сейчас, когда он так уязвим. Даже здесь, стоя в холодных водах под звёздами вместо грязи и тьмы, я должна ступать осторожно, боясь разрушить его рассудок.
Его взгляд скользит по моему лицу, капли воды стекают по его коже.
— Ты всё ещё мёрзнешь? — спрашивает он, его дыхание тёплым дуновением касается моих губ, заставляя вздрогнуть.
Я судорожно втягиваю воздух, боясь вдохнуть слишком глубоко, чтобы он не почувствовал того, что едва скрыто под тонкой тканью. Качаю головой.
— Нет, — отвечаю я, — но нам, наверное, стоит пойти внутрь.