В сердце самой яркой звезды таится глубочайшая тень. Она взывает к охотнику. Как только солнце померкнет…
Я тоже исчезну.
— Каждый раз, проходя мимо этой картины, я покрываюсь мурашками.
Мягкий звук её голоса заставляет меня обернуться, мелодичные переливы словно струятся по моей коже, вызывая в ответ пронзительную, охватывающую всё тело дрожь.
Коллинз стоит слева от меня, скрестив руки на груди. На запястье болтается зонт, взгляд прикован к картине, что висит у арочного входа в библиотеку.
Жадным взглядом скольжу вниз по её фигуре, задерживаясь на соблазнительном разрезе облегающей юбки. Три дня без её присутствия, и я изголодался по одному лишь её виду.
Подавляя тихий стон, я провожу рукой в перчатке по губам.
— Почему так? — спрашиваю я её.
Она слегка пожимает плечами, не отрывая взгляда от «Пирамиды из черепов» Сезанна.
— Просто жутковато, — отвечает она.
Губы мои дёргаются в улыбке.
— Хм-м, — с усмешкой поправляю очки, открыто и бесстыдно разглядывая ее. Её волосы распущены и уложены свободными волнами — так же, как в тот вечер, — и я вдруг отчётливо вспоминаю ощущение почти касания, близость её тела.
Слабый скрип кожи выдаёт моё самообладание: рука сжимается в кулак, сдерживая порыв схватить эти шелковистые тёмные локоны.
Врачебная тайна обязывает психотерапевта сохранять конфиденциальность даже самых тяжёлых секретов пациента. Однако если врач обнаружит подопечного в подобном состоянии — покрытого кровью и полностью отрешённого, тогда конфиденциальность отменяется, и врач может оформить принудительную госпитализацию.
Возможно, Коллинз увидела в этом шанс понаблюдать за мной, ведь я, можно сказать, оказался брошен в самую пучину экспозиционной терапии. У моего маленького психотерапевта и впрямь есть этакая извращённая любознательная сторона.
И всё же, когда я прижимал её к себе среди накатывающих волн, умирая от желания лишить её дыхания поцелуем, а её меланхоличная песня не давала мне окончательно утонуть, я заметил в ней отблеск страха. Тревога из-за того, что бы я ни натворил за эти потерянные ночные часы, ей придется нести это бремя вины.
Из-за этого пришлось накормить её ложью. В конце концов, ей было проще поверить, что из-за моей склонности к рискованному поведению я ввязался в драку в баре. Я был весь в чужой крови, и из-за обсессивно-компульсивного расстройства у меня случился диссоциативный ступор.
Она даже не спросила, остался ли тот человек жив.
«Разве ты не хочешь спросить про кровь?» — сказал я ей, укутывая её в одеяло после того, как мы покинули пляж.
«Что-то могло бы изменить исход?»
Моё молчание послужило достаточным ответом.
«Значит, это было вне твоего контроля».
Мрачный свет, который сиял в ее глазах, когда она смотрела на меня снизу вверх, теперь горит между нами — иногда я в них вижу ярость.
— Это призвано вызывать чувство дискомфорта, — говорю я, имея в виду произведение искусства. — Это memento mori. По-латыни: помни, что ты должен умереть.
Она поворачивается ко мне, пронзая взглядом своих выразительных глаз.
— Обязательно сегодня погружаться в столь мрачные, экзистенциальные размышления? — она изящно изгибает бровь. — Мне стоит беспокоиться из-за твоих слов?
Уголки моих губ приподнимаются в кривоватой улыбке. Не в силах больше сдерживаться, я протягиваю руку и хватаю ее за манжету блейзера, притягивая к себе. Провожу большим пальцем по узору из звездочек на ее нежном запястье, и она вздрагивает.
До сих пор мне приходилось держаться на расстоянии, даже когда это превращалось в особую пытку. С каждой секундой моя жажда по отношению к ней усиливалась, отчаянное желание обхватить ее руками будило меня по ночам, превращая в зверя, пока я боролся с этим порочным желанием, разъедавшим меня изнутри.
— Не сегодня, — я заставляю себя отпустить её. — Осознание нашей бренности держит нас в рамках скромности. Эта картина всегда возвращает меня к реальности. Подумал, что мне не помешает такое напоминание, — перевожу взгляд на масляную живопись, прослеживая продуманную игру света, то, как тени подчёркивают выпуклости и впадины черепов. — По сути, это обман. Смерть — это не событие, но от этого она не становится менее реальной. Событие, определяемое лишь отсутствием жизни. Это похоже на горизонт, мы его не видим и не можем потрогать, но понимаем, что граница существует — потому что видим, что за ней уже ничего нет.
Коллинз внимательно изучает мой профиль, слегка хмуря брови.