Павел вдруг понял, что повторяет это вслух и, кажется, плачет - но остановиться уже не получилось. Он и в самом деле плакал - от боли, от страха и в то же время от облегчения, что все закончилось, что больше не надо никуда идти и ничего решать. Он прижался щекой к холодной земле, и земля, кажется, говорила с ним. Вот только что она говорила, он никак не мог разобрать - то ли хвалила, то ли жалела...
А потом его схватили под мышки, велели:
- Давай, поднимайся! Ты что, помирать собрался? А вот этого не надо, по крайней мере, в моем дворе. Поднимайся, поднимайся.
Павел встал, цепляясь за коновязь. Вытер слезы тыльной стороной ладони, жгуче стыдясь мгновений слабости.
- В дом пошли, - Виктор подхватил его под локоть и почти поволок, хотя комплекции был примерно такой же. Павлу оставалось только ноги переставлять. - Видели мы и дохлее тебя. Отлежишься. Пройдет. А потом будем решать.
- Что решать-то? - прохрипел Павел, хватаясь за перила крыльца.
- Как искать этого твоего... Ольгерда Гуса. Я правильно запомнил?
- Правильно. Но боюсь... искать будете без меня.
В глазах у него потемнело, рука соскользнула с отполированных перил, и Павел свалился прямо на Виктора. Тот подхватил его, аккуратно уложил на землю. Покачал головой и крикнул:
- Марта, поди сюда, помоги!
Но этого Павел уже не слышал.
Часть 3. Залесье. 4
Ноябрь
4
Тепло. Мягко. Пахнет хлебом и молоком. Женские руки трогают, ворочают с боку на бок, женский голос тихо бормочет что-то успокаивающее. Ощущения нахлынули все разом, и Павлу показалось, что он дома, лежит в собственной постели, и никто еще не умер, не оставил его навсегда. Просто он заболел, и теперь его кормят с ложки и запрещают ему вставать. Но скоро лихорадка отпустит, слабость пройдет, и можно будет вновь носиться за Яцем по деревенским улицам, играть в разбойников и лепить снежного деда. Он был уверен: на улице зима, а ему, кажется, только что исполнилось шесть... Хотя нет, не шесть - ему уже пятнадцать, и мама, склонившись к его постели, говорит, что брата отправили на север, в Окраину, и вернется он теперь, наверное, не скоро. Но хорошо, что туда, а не на юг, на юге, говорят, еще страшнее. Повезло. Жаль только, что ты валялся в бреду и не обнял его на прощание. Ну ничего, еще увидитесь. «Нет, мама, - прошептал Павел, чувствуя, что плачет. - Нет, не повезло. Он не вернется...»
Чья-то холодная рука вытерла ему слезы, и Павел пришел в себя. Ему не шесть и не пятнадцать, понял он, ему почти двадцать семь, и брата уже семь лет как нет в живых. И Окраины нет, там сейчас другая страна. И мамы нет. И отца, который пережил Ярослава лишь на год. И сейчас не зима, а, наверное, октябрь. Залесье. Чужой дом. И над ним стоит совершенно чужая женщина. А его женщина, жена, та, которой клялся вернуться... Она дома, нянчится со щенком и пускает порезвиться на заснеженный двор его кузенов-близнецов - чтоб истоптали как следует сугробы и не пришлось возиться с лопатой.
Какой снег, тут же удивился Павел собственным мыслям. Если снега нет здесь, в Залесье, то у них, под Лесным Градом, он и подавно еще не выпал... Но картинка в голове не желала меняться или исчезать - черно-белый лопоухий щенок, Лиля, румяная, в распахнутом мамином полушубке, с уже заметным животом и выбившимися из-под платка черными косами, близнецы, валяющие друг друга по двору, и взлетающие в воздух снежинки... Словно Павел и правда там побывал, словно увидел одним глазком близкое будущее.
Он моргнул и окончательно вернулся в реальность. Он даже вспомнил, как зовут женщину, что склонилась над ним. Женщину с голубыми глазами и в голубом, как у мамы, платке.
- Марта? - прошептал он.
- Да, - женщина приветливо улыбнулась. - А ты Павел, верно?
- Ага. Запомнила?
- Немудрено запомнить, - Марта смущенно опустила глаза. - К нам раньше вот так чужаки не заходили.
- Никогда?
- Так - никогда, - она снова посмотрела на него со странным смущением, и Павел, встревожившись, решил сразу выяснить главное. Он прислушался к себе, глубоко вздохнул. Нигде не болело. Попробовал привстать - получилось на удивление легко, не то что тогда, в больнице. Слабость, конечно, присутствовала, но примерно такая, как после детских простуд, что вспоминались ему в бреду.
- Что со мной было? - спросил он то ли у Марты, то ли у себя самого.
- Воспаление легких, - с готовностью отозвалась она. - Ну и, наверное, разошлись какие-то швы. От твоих операций. Их ведь было несколько, да?