- Вставай, - сказала Анна, легко хлопнув его между лопаток. Дождалась, когда он поднимется, натянет рубашку - и чуть ли не силой усадила его обратно на кровать, посмотрела в глаза.
- Здесь все тоже неплохо, - сказала она. - Но гораздо сложнее, чем с простудами. Здесь есть боль, которую я не могу вытащить.
- Так что, это может повториться? Рана не до конца зажила?
- Ты не путай, - снисходительно улыбнулась Анна. - Я не про телесную боль говорю, а про душевную. Хотя с раной она действительно как-то связана. Но я не вижу, как.
- А что... вы видите? - почему-то шепотом спросил Павел.
- Мало. Вижу, что ты слишком далеко зашел по чужому пути, а свой потерял совсем. Ну, почти совсем, иначе бы ты здесь не сидел, остался бы там, где тебя настигла пуля. И сюда ты пришел не только ради нас, не только из-за всех тех идей, что у тебя в голове, - Анна коснулась пальцами его лба. - Ты пришел и для себя тоже. Ты ищешь свою дорогу, - она подчеркнула слово «свою». - И если выйдешь на нее, рана больше не будет беспокоить тебя. Смело ориентируйся на это, - она засмеялась. - Если заболит опять, значит, ошибся поворотом. Очень удобно.
Павел попытался вспомнить, в какой момент вернулась боль там, во дворе, - и не смог. Он тряхнул головой. Все это звучало слишком заумно, слишком далеко от проблем, заботящих его сейчас.
- Но сначала, - продолжила Анна, - тебе придется убрать боль, с которой я начала. Ты ничего не видишь за ней, она застит тебе все. Больше того - из-за нее ты и сбился с дороги. И с тех пор прячешь ее так глубоко, что даже я ничего не смогла разглядеть. Но мне показалось, что это боль потери. Женщина?
Павел вздрогнул и смял в кулаке край одеяла. Он весь покрылся мурашками, хотя в хате было жарко натоплено. Как она могла угадать? Наверно, он все же вспоминал брата в бреду. Но тогда бы она знала, что любовные переживания тут совсем ни при чем...
- Нет, - он покачал головой. - Не женщина. Но спасибо...
- Ты увидел? - Анна крепко взяла его за подбородок, заставила поднять голову, взглянула в глаза. Кивнула. - Ты знаешь, о какой боли я говорю. Но боишься пока разбираться с ней. Ну что же, бывает. Не сможешь справиться сам, приходи. Я попробую помочь. У Марты спросишь, как меня найти.
- Хорошо, - Павел высвободил голову, потер рукой щетину - да не щетину, а уже почти бороду. Подумал, что бриться тут, наверное, нечем, да и смысла в этом нет никакого. И вдруг спросил (слова сами прыгнули на язык):
- А теперь? Что мне теперь делать?
- Делай то, что задумал, - спокойно ответила Анна. - Боги привели тебя сюда не случайно. Наверное, одобряют. Будь здоров!
И она выскользнула из спальни - так быстро, что Павел не успел больше ничего спросить.
- Одобряют? Вы поэтому меня и не убили? - крикнул он ей вслед. С размаху сел на кровать и вцепился пальцами в свои немытые рыжевато-русые лохмы. Потеря, путь, боль... Голова тяжело заныла. «Потом, - решил Павел. - Я разберусь с этим потом. А пока нужно делать то, для чего меня послали сюда».
- Марта? - он выглянул на кухню. Ребенок ползал полу, гоняя перед собой деревянные ложки, хозяйка хлопотала у печи. - Марта, а как зовут этого вашего... Ну такой здоровяк со светлыми волосами. Который со мной во дворе общался.
- Это Яков. А что?
- Мне нужно с ним поговорить. О том, зачем я пришел. Или не с ним... Я не знаю, как у вас принято. Я уже в порядке. А время не терпит.
- Говорить будешь со всеми, - спокойно ответила Марта. - Я скажу мужу, что ты уже выздоровел. А пока... - она лукаво улыбнулась. - Раз ты так хорошо себя чувствуешь, принеси-ка воды. Ведра в сенях. Колодец на улице. Из калитки направо. С воротом справишься?
- Разберусь, не дурак, - проворчал Павел и вышел в сени.
Виктор позвал Павла на разговор лишь через три дня. К этому моменту нечаянный гость не только освоился с колодезным воротом, но и разобрался, сколько дров приносить со двора к печи, в каком порядке расставлять посуду на полках и как успешно отвлекать малышку от активных попыток стянуть на себя скатерть. Марта улыбалась, раздавала нехитрые поручения и между делом рассказала старательному помощнику почти всю свою жизнь. Она оказалась старше, чем Павлу показалось сначала: ей было за тридцать, и, помимо маленькой Александры, у нее и Виктора было еще двое старших пацанов. Мальчишек Павел почти не видел: они целыми днями пропадали на улице или с отцом и прибегали только обедать - оба русоволосые и голубоглазые, очень похожие на мать. На Павла они косились с такой смесью интереса и недоверия, что ему становилось смешно. Чтоб не смущать, он не пытался заговаривать с ними, предпочитая катать на коленке заливисто ржущую Александру. Вот в ее глазах никакого недоверия не было, наоборот, она, как котенок, льнула к нему, совершенно игнорируя факт, что он здесь чужой.