Однако, сестрёнка преобразилась. Русые волосы стянуты в пучок, и говорила она не так, как раньше: по комнате блуждал её мягкий ласковый голос. Плавные движения тела… Даже розовые лосины как нельзя лучше подходили к её светлой голове и бурым глазам.
— Я всё-таки поем на кухне.
— Поешь тут.
Алина нагнулась и пододвинула ко мне поднос. Рубашка оттопырилась, и я не нарочно (клянусь!) увидел небольшую аккуратную грудь. Да, она не носила лифчика, и трудно было сообразить, делает ли девушка это для удобства, или пытается соблазнить. Кокетливости ни в голосе, ни в её движениях я не замечал, наоборот, она вела себя антисексуально. Однако, её небрежное отношение к собственной красоте привлекало.
— Ты не отстанешь, да?
Опять сверкнуло, треснуло, и над крышей дома прокатился раскат грома.
— Ешь.
Она отошла, подвинула стул и опустилась на него. Снова началась игра «оцени свои ноги». Я жевал горячие яйца и блуждал взглядом по комнате, а Алина порой отрывалась от ступней и внимательно следила за мной, но я делал вид, будто не замечаю этого.
— Сегодня у нас будут гости, — сказала она. — Кто этот дядя Гоша?
— Старый папин друг. Они учились с ним в техникуме, кажется. Не знаю. Я помню его с самого детства, вот и всё.
— Он дарил тебе подарки?
— Не помню. Хотя, наверное, дарил. Мне много кто чего дарил. Когда мама ещё не пропала, у нас часто бывали гости. И у всех была традиция что-нибудь мне дарить. Наверное, дядя Гоша не исключение.
Я вспомнил, что Алина потеряла родителей, а ещё как-то отец рассказывал, что богатством её прошлая семья не отличалась. Пришлось прикусить язык.
— Ты замолчал.
Порой, в её голосе не звучал ни вопрос, ни утверждение, поэтому приходилось додумывать.
— Да, я замолчал.
— Почему?
— Потому что закончил мысль.
— Ты хотел что-то ещё сказать, я же слышала!
— Всё-то ты слышишь! — покачал я головой, но глаза опустил в растёкшийся, как солнце по горизонту, желток.
— Некоторые коротают одиночество, разглядывая красивые картинки, а я слушаю. Я думаю, что это удел глупых — смотреть на красоту потому, что глаз человека видит то, что ему показывают. Вот смотришь на дерево и видишь листья. Но ты никогда не увидишь обратную сторону листьев, пока ветер не дунет и не покажет её. Понимаешь? А слушая, не смотря, только слушая, можно многое понять. Только нужно долго учиться. Когда научишься слушать, услышишь их. Мне, порой, жаль, что они лишены этого чувства.
Я отложил вилку. Гром трепал серое небо где-то далеко за домом.
— Ты можешь говорить об этом бесконечно.
Алина пожала плечами и посмотрела, как вниз по стеклу ползут ленивые капли.
— Так много чепухи можно услышать. Знаешь, какое счастье, когда можешь отключить слух и не слышать, что люди говорят вокруг? Ты кушай, кушай. Тебе нужно набираться сил, боль потрепала тебя. Потому ты их и видишь.
— Почему?
Я не спросил «кого», не спросил «в своём ли ты уме?», я спросил то, что спросил.
— Их мир — это отчасти боль потому, что они все умерли. А смерть не бывает приятной. Смерть — всегда боль. Когда человеку очень больно, ужасно больно, он становится близок к их миру. К их миру, где нет другого чувства. Я много думала и пришла к выводу, что есть жизнь, и есть боль. Смерти нет. Когда человеку становится так больно, что он не может терпеть, человек переходит в мир теней. Вот и всё.
Она шептала. Смотрела в окно и произносила свой бред, словно заклинание.
— Прости, Алин, но я не верю в это. Просто не верю ни в какие другие миры. Знаешь, как называется мой факультет в институте? Физический. Я учусь на физика, и верю, что всё в нашей жизни можно объяснить логическим путём. А чего нельзя объяснить — того и не существует.
Конечно, я блефовал. Мои успехи в учёбе закончились, как только начались экзамены первого семестра. Долги по дисциплинам перекочевали во вторую половину, где обросли новыми незачётами. Физик из меня хреновый, надо сказать, но мне ужасно надоедали её разговоры, после которых по ночам мерещилась всякая чушь.
— Я точно знаю, что есть, а чего нет. И не прошу тебя верить. Я никому этого не говорила, а теперь вот сказала, и стало легче. Спасибо тебе. У меня есть уши, и это единственный орган, которому я доверяю. Я слышу тебя насквозь, Паша. Я слышу бабушку и твоего отца, и слышу, что они считают меня дурочкой. Я выхожу на берег, и ребята говорят мне: «Привет», а я слышу: «Опять эта полоумная пришла». А потом мальчишки говорят: «Давай купаться?», а я слышу: «…но всё-таки, жалко эту дурёшку потому, что её родители умерли ужасной смертью». В голосах некоторых, что постарше, я слышу похоть. Я слышу её, когда они говорят друг с другом, но думают обо мне! Я всегда начеку. Я — слышу.