Я опустил глаза. Если она говорила правду, то слышала и мою похоть, но я решительно не понимал, как можно услышать в обычном «привет» желание.
— Если тебе страшно, то я могу спать с тобой в этой комнате. Нет проблем! Только кровать перенести и…
— Нет! — мотнул я головой. — Нет, мне достаточно того, что ты за стенкой. Достаточно, поверь.
8
В обед приехал дядя Гоша. Его двойные подбородки вышли из машины раньше, чем он сам. Лицо, как всегда сияло и светилось жизнью; пышное тело, похожее на женское, качалось при ходьбе из стороны в сторону. Они с отцом тепло поприветствовали друг друга, и дядя Гоша передал ему небольшой пакетик, из которого торчали металлические шланги. Моросил мелкий дождь, и друзья поспешили в дом.
— Привет красавица! — крикнул дядя Гоша Бабушке. Дом наполнился его писклявым громким голосом.
Бабуля не говорила со мной. Я выбрался из комнаты всего лишь раз, чтобы набрать заветный номер Ани, но на том конце трубки снова царило молчание. Бабушка метнула в меня острый, как копья печенегов, взгляд и поспешила удалиться, тем самым показывая, что не имеет ни малейшего желания разговаривать. Да, об её характере ходили легенды, но я впервые столкнулся с ним. Столкнулся и отскочил от этой бетонной стены, понимая, что вряд ли удастся её преодолеть. Такие люди, как бабуля, гнут свою линию до самого конца, ибо свято уверены в правоте собственных убеждений; они никогда не скажут того, о чём не знают, никогда не пылят не по делу. Если такой человек встречает похожего упрямца, то разногласиям не будет конца. Либо полное подчинение, либо враги навсегда. Вот так. Но тогда я ещё не задумывался, насколько серьёзны бабушкины претензии ко мне. Юношеская обида играла сладкими красками, и я считал, что она в один прекрасный день подойдёт и извинится. Не может быть иначе, ведь она так меня любит! Но бабуля могла любить и издалека, могла любить и ненавидя. Это особая закалка, особая броня, пробить которую не смогло время. А мне-то куда?
Так и получилось, что моим единственным собеседником стала Алина. Отец и дядя Гоша спрятались под навесом, нацепив на себя дождевики, и приступили к ремонту нашей старой клячи, а бабушка хлопотала по дому. И всё бы ничего, да только её вечные разговоры о смерти утомляли, а дикое желание, которое с каждым часом вызывала у меня сводная сестра, и вовсе бросало в дрожь.
В тот дождливый день на ней были всё те же розовые лосины. Она принесла обед и на все мои отмазки о том, что я привык кушать в столовой, мотала головой, напоминая о бабушке и о нашем конфликте.
— Ты плохо знаешь бабулю. Или совершенно глуп, — сказала Алина, не отрывая глаз от окна. — Если уж она обиделась, если посчитала, что ты её обидел, то теперь свято верит в это. Как в своего боженьку.
Я сидел за столом, ковырялся ложкой в борще.
— Ничего, скоро сама придёт.
— Зачем ей приходить?
— Поймёт, что между нами не может быть разногласий! Господи, мне двадцать лет, а ей шестьдесят три! Неужели…
Алина покачала головой, как будто я сморозил дикую чушь.
— И что? В двадцать лет человек должен понимать, что говорит и на кого кричит…
— Она обвинила меня в том, что я не могу терпеть боль! Моя рука…
— Люди всегда думают, что их боль самая важная, и нет другой, такой же ужасной. Конечно же, это глупости! Знаешь, что я придумала? — лицо её просветлело, она придвинулась ближе, словно не хотела, чтобы нас кто-то услышал. — А представь, что люди могут передавать друг другу свою боль? Не навсегда, а просто, чтобы почувствовать. На несколько секунд! Как здорово бы было!
Да уж, здорово…
— Наверное, это единственное решение… как её? Солидарности… нет… понимания. Да, понимания! А если бы не только физическую боль, но и моральную?
Я молчал. Я вообще заметил, что стал держать рот на замке, когда Алина находилась рядом.
Её феноменальный слух…
— Вот тогда бы мы поняли друг друга! — её глаза сверкали, она рассматривала свои стройные ноги. — А то человек — это сгусток мрака, как считаешь? Правда же, сгусток мрака?
— Может быть, — ответил я. Мои глаза тоже были заняты её ногами.
— Никогда не узнаешь, что там в голове у людей. Никогда! Даже самые близкие люди до конца не знают друг друга. А так бы узнали. Узнали бы и поняли.
— Что хорошего, если мы будем знать друг о друге все?
Она помолчала. Она рассматривала меня.
— Вот, к примеру, твоя мама ушла от вас. И ты, конечно же, испытываешь ужасную злость, верно? Ну, ответь же, верно?
— Ушла и ушла…