— Ах, конечно! — всплеснула руками Алина. — Ты, скорей всего, ненавидишь её, презираешь… Да, определённо.
— Да нет же!
— Молчи! Но твоя ненависть — это твоя любовь к ней. Это твои горькие чувства, которые никому и никогда не понять, разве что только тому, кто испытал нечто подобное. А остальным — пофигу! Поверь мне, пофигу. Бабушка тоже ненавидит твою мать, но её ненависть другая. Чистая ненависть, без всяких примочек, типа любви. И, вот, представь, что ты можешь заставить человека почувствовать свою моральную боль! Тогда тебя бы поняли. Безусловно бы поняли, иначе никак! И прониклись бы, и пожалели бы искренне. И все вокруг бы знали, как тебе плохо, а ты бы знал, как плохо тем, что находятся вокруг. И всё. Мир и счастье.
— И зачем это? К проблемам людей прибавились бы и мои проблемы, и ещё проблемы таких же ущемлённых.
Морось набирала обороты, превращаясь в полноценный дождь.
— Как же ты не поймёшь? Люди бы осознали, что у всех есть своя боль, персональная. Люди бы перестали тревожить друг друга по мелочам, помогали и не надоедали бы глупыми расспросами. Просто знали бы, что в душе у каждого и любили бы друг друга.
Утомляло ли меня это? Да, определённо. Я бы предпочёл иметь другого собеседника, хоть самого скучного. Её мысли, может, и были диковинными, но разве я хотел думать об этом? Разве я и сейчас хочу делиться своими переживаниями с людьми? Нет. Алина могла погрузить собеседника в свой мир, где скользят тени, где существует жизнь и боль; где есть детские мечты о полном людском взаимопонимании, о бесконечной любви друг к другу. Но я уже вышел из того возраста, когда хотелось мира во всём мире; я уже начинал входить в стадию, которая длится и по сей день. Стадия «оставьте меня в покое!».
Наверное, она это поняла и замолчала. Правда, ненадолго.
И тут я увидел глаза Алины. Её бурые зрачки впились в стену позади меня, губы чуть приоткрылись.
— Он за тобой, — сказала она.
Я обернулся, но, конечно же, никого не увидел. Алина подбежала и села рядом, на кровать.
— Кто?
— Мужчина, худой, в шляпе и в плаще. Без лица и пальцев на руках. Паша!
Я вздрогнул. Рука Алины впилась в моё колено, пальцы крепко сжали джинсы.
— Паша, мне кажется, он смотрит на меня. Смотрит и видит!
— Да хватит! — я вскочил. — Ну, хватит уже, ну! Там никого нету! Никого! Если там кто-то и есть, то это выдумки твоего больного воображения, и ничего больше! Оставь ты уже эти мысли! Оставь, пожалуйста.
В конце этой тирады я понял, что слишком уж горячусь по отношению к наивной дурочке и сменил тон. Алина ничуть не обиделась, даже не испугалась. Она просто отодвинула меня в сторону и продолжила смотреть на стену.
— Ну, вот, — вздохнула девушка. — Ты его спугнул. Там теперь только белая стена.
Это ты — стена! — хотелось крикнуть. Стена, до которой не достучаться. Как и до бабушки, и до Ани, до города, до всего на свете!
— Уйди, пожалуйста, — сказал я. — Можно мне полежать? Голова кругом.
— Ты переживаешь. Я слушаю твой голос, а он похож на солянку. Переживания и злость, вот что ты теперь. Тебе нужны новые эмоции, иначе ты завтра же отправишься в город пешком, чтобы увидеть свою девочку. И ты близок к тому, чтобы потерять смысл жизни. Это всё рука. Что бы ты ни говорил, а статус калеки не очень-то тебя и привлекает. А ещё ты думаешь, что Аня бросила тебя из-за руки. И что бабушка абсолютно права: Паша не может терпеть боль. Паша ничего не может. И ещё что-то…
Я обомлел. Честно, мужики, я обомлел потому, что она говорила чистую правду. Я и сам ещё не сформулировал в себе чёткого понимания, а она уже рассказала мне обо мне же! Конечно, верить в это не хотелось, но это была правда, и из меня потекло отрицание. Вот тогда я был близок всего к тому, чтобы ударить её.
Алина замолчала. Выражение «перегнуть палку» для неё не существовало. Была правда, а всё остальное — человеческие чувства, — шелуха. Вот так, наверное, она думала и жила. Только для чего жила? Сделать мир лучше? Приоткрыть дверь в другой мир, где бродят мёртвые… нет, не мёртвые, другие. Те, кто испытал такую боль, что перестал быть человеком, оставил физическую оболочку и проник за грань. Что же её мир? Я не знаю до сих пор.
— Ты хочешь меня ударить, — Алина смотрела снизу вверх, и впервые в её глазах блестели слёзы. Это произошло так неожиданно, что остатки ненависти превратились в жалость, а потом в апатию. — Зачем ты хочешь меня ударить?
Я же, вроде, ничего не говорил, правда? Сил не осталось. Её слова начинали придавливать сверху; постепенно, понемногу, как земля на крышку гроба, они давили и с каждым разом всё тяжелей. Сбоку болтался этот уродливый обрубок, который и теперь там болтается. Да, ни один учёный ещё не придумал, как пришивать конечности обратно, появились только эти механические уродливые подобия.