— Я же люблю тебя, забыл? — она всхлипнула. — Почему вы, люди, такие жестокие?
Так говорила, словно сама не человек!
— Жизнь… — начал я и притих. Не хотелось вести разговоры, а тем более филосовствовать. Моя левая рука дёрнула кистью и опустилась.
— Я знаю. Ты просто запутался. Ты запутался и не знаешь выхода! — Алина резкими движениями утирала слёзы. — Но я тебе помогу. Я помогу потому, что люблю тебя. И ты тоже полюбишь меня! Только погоди, погоди!
Она вскочила и выбежала из комнаты.
9
Если она и открывалась мне с другой стороны, с нормальной, человеческой, то совсем редко. В один из пасмурных дней, я искал её. Искал, чтобы спросить про таблетки. Но, что спросить? Да, на самом деле, мне хотелось удостовериться, что они у неё есть. Это как алкашу нужно знать, что на вечер у него припасено три бутылки, хотя выпить он сможет только одну, а потом потеряет сознание. Когда ты зависим, единственная радость — ощущение того, что ИХ много, и точно хватит. Не важно, сколько ты выпиваешь водки за раз, сколько выкуриваешь сигарет или сколько заглатываешь таблеток. У тебя всегда должно быть больше!
Я удивился, когда увидел, как Алина, склонившись над журнальным столиком, что-то паяет.
— Эм… — кашлянул я.
Она подняла голову. На её носу висели бабушкины очки.
— Я… что ты делаешь?
— Не видно? — она снова принялась за дело. — Работаю над заказами.
— Какими, к чёрту, заказами? Что-то я не видел, чтобы…
— Давай, посмейся, — говорила она, склоняясь над столом. — Думаешь, мальчишки на реке так тепло ко мне относятся только потому, что я дурочка?
— Я так не думаю.
— Думаешь, — кивнула она. — Они говорят, что я мастер паяльника. Королева олова! Звучит?
Она подняла глаза и улыбнулась.
— Да фиг его знает. Не особо. Звучит, как «картонный магнат» или «резиновый казанова».
— Всё, брось. Ты далеко не шутник.
Она отложила паяльник.
— Когда папа умер, я занялась его любимым делом. Он вечно что-то паял. То магнитофоны чинит, то телевизоры… Вот я и подумала, почему бы и мне не… Научилась. Тут ничего сложного, оказывается! С тех самых пор я творю с паяльником всякие чудеса. Все удивляются, а мальчишки чего только мне не приносят! Самая тонкая работа, за которую не возьмётся никто в деревне… Это работа моя и… моего друга.
Она помахала мне паяльником и снова склонилась над столом. Потом, словно бы вспомнив, что я так и не назвал причину своего появления, Алина оторвалась от работы, всем видом показывая, что мне пора убираться.
— Чего приходил-то? Полюбил, наконец?
— Что?
— Пока нет, значит, — она говорила с полной уверенностью и была абсолютно права. Как читает мысли, подумал я.
— Иди!
— Пошёл! — я приложил руку к голове и исчез.
10
Даже не верится, что в тот день я провалялся на кровати до самого вечера. И время текло быстро. Я и не заметил, как серость на улице сменилась чернотой. Дождь стих, остался только ветер, который пытался вынести оконную раму. Мне хотелось ему сказать, что всё тщётно: щеколды делал ещё дед, и вряд ли они сдадутся в ближайшие лет сто.
Апатия тем и хороша, что и двигаться лень, и думать лень. В голове — непаханое поле, не полотое поле; мысли стоят, как засохшие по осени хрустящие ветки полыни, они колышутся на ветру, сохнут, опадают в недра головного мозга. По семечку, по зёрнышку умирают. Я слушал их россыпи. Словно семена падали на бетонные плиты. Тихий звук, монотонный. Пока я слушал, пролетел день. Целый день.
Боль? Алинину последнюю таблетку за номером два пришлось выпить в обед, и о гномиках я стал постепенно забывать. Почему-то её капсулы действовали лучше и дольше…
В комнату наползли тени и мрак. Я смотрел в окно. Там колыхались ветви вишни под порывами ветра. Глаза привыкли к темноте. Отец и дядя Гоша пришли с улицы, за весь день они так ни разу и не поели. Дом наполнился таким далёким шумом и гамом…
Я смотрел во мрак, в тёмный угол. Я смотрел и видел человека. В шляпе, с длинными руками и без пальцев. Он выделялся на фоне теней, он и сам был тенью, но отчётливой, словно художник в мешанине чёрных красок вывел контуры силуэта. Он не двигался, но я знал, что глаза его смотрят на меня. Очень внимательно. Вместо лица — тёмный провал. Но, вот, на этом провале начали подрагивать тени, словно изнутри тёмной головы кто-то дул на дымку. И черты его проступили. Нос, два зрачка, сжатые губы, нахмуренные брови. Части эти дёргались, будто с трудом пытались держаться на неподвижном овале лица. И человек злился. Мимика его не менялась. Хуже всего были глаза и брови: круглые и хмурые. Злые. Они пытались воспламенить меня, они прожигали застывшим взором, подрагивая, как сухие листья на ветру.