Она нырнула. Я повернулся. Вода заклубилась пеной и пошла кругами. Спустя несколько секунд из воды показалась голова Алины.
— Даже не зайдёшь? — крикнула она.
Я дошёл до кромки реки, снял кроссовки и носки, опустил ногу в воду.
— Ты издеваешься! — сказал я. — Ледяная!
— Как будто она бывает горячая! Опусти и подержи ногу. Ты привыкнешь, будет приятно.
Странное ощущение одолевало меня с того момента, как я потащился с Алиной на реку. Ощущение рабства, отсутствия воли и полнейшая апатия. Мол, делайте со мной, что хотите, мне уже всё равно. И холодная вода на несколько секунд пробудила во мне разум, вернула к жизни, но… Не на надолго. Спустя мгновение я уже стоял по щиколотку в воде, а Алина плавала кругами, словно охраняла меня, как свой трофей.
— Ну, как?
— Холодно. Ноги озябли, пяток не чувствую, — приложив руку к голове доложил я. — Как ты там плаваешь?
— А, может, я уже не человек, а? Может, я так прочно с ними слилась, что не знаю боли, а тело моё — оболочка. И я чувствую эту оболочку, могу ею управлять, — она улыбалась, подплывая ближе.
— Чушь! — сказал я.
Алина говорила и смотрела мне прямо в глаза. Я и не заметил, как она подплыла совсем близко и, — БАМ! — выпрыгнула из воды и оказалась на ногах. Нет, она — человек. Человек потому, что тело сплошь покрылось маленькими мурашками, а соски уменьшились и напряглись. Девушка дрожала, с острого подбородка и носа капала вода, губы посинели.
— Ты с ума сошла! Ты вся дрожишь!
Я кинулся на берег, схватил полотенце и влетел в воду, раскидывая брызги в разные стороны; накинул плотную серую ткань девушке на плечи и вытащил её на берег. Под моими пальцами дрожало упругое тело, холод которого я ощущал даже сквозь полотенце. Алина смотрела в воду тёмными от злости глазами, словно пыталась подпалить ледяную поверхность реки.
— Ты дрожишь! Ты сумасшедшая! Ты никогда не купалась в такой холод, да? Никогда же, признайся!
— Я хотела испытать боль, — она даже хихикнула и прижалась ко мне. От одной мысли, что она там, под тканью, совершенно голая, я начал возбуждаться, но вовремя осадил себя.
— Испытаешь ещё, успеешь! — я прижал её. Просто обнял одной рукой и подумал, что ничего страшного в этом нет. Совершенно ничего страшного, просто утешение. Она хотела околеть в воде, хотела утонуть, наверное, и ей нужна теперь помощь и тепло… друга.
— Там в воде ужасно холодно. Я теперь поняла, что холод — это они. Руки зябнут, ноги немеют. Открыла глаза, а кругом тени. Знаешь, что? Они там, где печально и холодно, где боль и страдания. Или мы становимся ближе к их миру в такие минуты. Они не в конкретном месте, они везде.
— Ничего хорошего, правда?
Хотелось образумить. Читали мы эти книжки и смотрели фильмы про суицидников, которые не в первый, так в последующие разы покончат с жизнью! Тут нужно сразу, чтобы…
— Но я хочу, — она разрыдалась и зарылась лицом в мою мокрую синюю рубаху. — Хочу, пойми!
Знаете, даже в тихих людях порой вспыхивают искорки, которые я называю «карликовый пожар».
И такой пожар вспыхнул во мне на берегу. Бородатые откинули молоточки, взяли факелы и подожгли нутро. Я схватил её за плечо и повернул к себе. Алина смотрела жалобно, но внутри бурых зрачков блеснул огонёк, ей понравилась та грубость, с которой моя рука вцепилась в белоснежное девичье плечо; понравилось, как пальцы побелели, сжимая бархатную влажную и холодную кожу.
— Ты — дура! Сраная дура! Чего ты хочешь? Чего добиваешься? Сдохнуть хочешь? Давай, иди! Тони в ледяной воде, не буду тебя спасать, даже ногу не окуну! Иди же, ну! Думаешь, кто-то будет плакать или жалеть? Да всем насрать! Нас-рать! Поплачет бабуля пару дней и успокоится, будет фотографию твою с чёрной рамочкой каждый день протирать! А потом… потом, знаешь что? Потом совсем уберёт фото с комода, потому что нужно будет поставить графин со свежими ландышами, или ещё какую-нибудь ерунду. Ерунду, которая заменит твоё фото! И всё! Ничего не останется от Алины! Иди! Иди!
Я сильно потянул её на себя. Алина поддалась, встала на дрожащие ноги, полотенце уныло повисло на одном плече.
— Иди, ну? Если хочешь умереть, то нужно сделать! Иди, давай! Давай, сучка!
Не знаю, сколько полыхал пожар, но кто-то вылил ведро маленького ушатика на пламя, и разом всё потухло. Я тяжело дышал, а Алина больше не плакала и смотрела на меня так, словно ей открылась великая истина. Глаза нараспашку, синие ещё губы разошлись в подобии удивления.
— Ну, что? Что ты так смотришь? — спросил я.
Она мотнула головой и натянула полотенце. Грудь, бёдра и талия скрылись от моего взора.