— Отвернись, пожалуйста. Мне нужно одеться, — Алина говорила тихо.
Я посмотрел на реку. Тёмная вода колыхалась, вздымалась, и на берег накатывали тяжёлые, как кисель, волны.
Это они… это они… — звучал Алинин голос в голове, и мне показалось, что тени и призраки колышут некогда спокойный водоём.
14
Да уж. Она обиделась. Или не обиделась, но отношение точно изменилось, Алина стала холодной, что ли, как будто ледяная вода реки проникла в её больной мозг и охладила каждую клетку. Ни в обед, ни вечером, она не входила в мою комнату, она не шепталась с бабушкой за стеной и не сопела, хотя находилась в своей комнате, это я точно знал.
Отец и дядя Гоша вернулись вечером. Они украдкой от бабушки пронесли за пазухой бутылку коньяка, уединились на кухне, и оттуда доносился глухой шёпот. В тот вечер одиночество достигло апогея, верхней гнилой точки. Надо бы сказать, что, придя с речки, я ровно десять раз пытался дозвониться до Ани, но ничего не изменилось. Та речь, на берегу, что-то зажгла во мне, вырвала из рабства, но позже всё вернулось на круги своя, апатия и печаль вновь заняли первые ряды на спектакле, в театре моих чувств. Я пытался уловить ту вспышку, принюхаться, почувствовать, что же это такое было? Почему, оказавшись в доме, я первым делом кинулся к трубке, твёрдо уверенный, что вот сейчас она ответит. Вот сейчас, только нужно подождать, услышать десять, двадцать гудков… Нет. Только короткие: ту-ту-ту.
И всё началось снова. Вниз и вниз, и вниз. На что было похоже моё состояние? Как его описать вам? Да, и снова я думаю, что было бы неплохо поделиться с вами моими чувствами. Вот так, просто, через буквы и бумагу, через пахнущий алкоголем рот, через стол и угар хмельной комнаты с собутыльниками. На что было похоже моё состояние, моя жизнь?
Алкоголикам я могу объяснить просто: представьте бутылку. Любую, с любым алкоголем и любой ёмкости, хоть поллитра, хоть литр. И представьте, что это последняя бутылка в вашей жизни. Как хотите представляйте: она одна в мире, алкоголя больше нет; или вы на необитаемом острове, и нашли последнюю бутылку рома, оставшуюся от разбившегося корабля. Как хотите. И представьте, что эта бутылка опустела. Просто опустела, высохли под палящим солнцем последние капли. Всё. Нет больше вашего любимого алкоголя, и никогда не будет. Так вот, этот алкоголик — это я!
Всем остальным… Представьте что-то последнее и единственное в вашей жизни, что-то очень дорогое и милое. И представьте, что оно опустело, опостылело, ушло. Вы — есть, существуете, вы в добром здравии, а то, что было дорого, исчезло. Вот он, я. Я перед пустой бутылкой. В бутылке раньше плескалась жизненная энергия, цели, планы, стремления. И настал момент, когда эта бутылка опустела. Она у каждого в тот или иной период жизни опустеет, сегодня или завтра, через год или десять лет. Вот он, двадцатилетний Паша. Парень без стремлений, без целей, со свинцовым комом печали и боли в груди.
Я говорил себе: ничего не произошло, всё могло быть и хуже: заражение крови, смерть, в конце концов! Но что-то произошло. Пролили на душу, как художник на холст, литры серой краски, и всё не так, всё стало серым, сгнило и потеряло смысл.
Ночь. Тёмная, безлунная, холодная, августовская ночь. И дождь уже стал привычным другом, стучался в окно, звал на праздник, к холодной реке. Околеть и утонуть. На реке бродили тени, опускались в воду, скрывались в пучине, махали руками, если не мне, то моей душе, предлагали присоединиться. Хмурым взглядом окинуть жизнь, сжать подрагивающие на тёмном лице губы и исчезнуть. Уйти отсюда.
Что? Вы спрашиваете, пришла ли она в такую ночь? О, я отвечу: конечно! Конечно же, заявилась, в сером мешке, с распущенными песочными волосами, хлюпая простывшим носом. В руке Алина держала пакет.
— Твои таблетки. Дядя Гоша пьяный спит, забыл тебе отдать. О тебе все забыли.
Она кинула хрустящий целлофан на кровать, я нащупал его рукой и прижал к себе.
— Алина, мой верный друг! — рассмеялся я. — Поговорим?
Она стояла и молчала. Обхватив себя руками, смотрела в пустоту. Тёмный силуэт девушки, в мешковатой пижаме.
— Я — твоя единственная. Я та, с кем ты можешь говорить, и кому ты не безразличен, Паша. Пей таблетки, они тебе нужны. Боль не за горами, а они близко. Пей, Паша.
И она ушла. Просто испарилась. В проходе остался только тусклый свет прихожей. Я потрогал пакет. В нём было около десяти пачек обезболивающего.
Тук-тук, — постучались гномики, — мы начинаем работу! В ту ночь я проглотил три таблетки и спал, как убитый.
15