Страху и боли можно простить многое. Если ты не тренировался в ужасных условиях переносить адские мучения, то будь готов к тому, что в момент отчаяния, начнёшь звать на помощь, задыхаться от слёз и паниковать, как маленькое трусливое животное.
За стеклом мелькали головы. Круглые, тёмные, без лиц, без волос и ушей. Они шли мимо в сторону двери, они раскачивались, их контуры дрожали, и я понял, что это за мной. Да, да… Когда Алинин отец горел, он видел, как из пламени появляются горячие тени, дымящиеся чёрные пятна, которые в итоге и забрали его, оставив этому миру лишь обугленное тело.
— Алина! — я орал так, что охрип. Я не мог встать, я полз под кровать. Как малое дитя пытался забиться в угол, где никто не сможет достать меня.
…и тени. Глубокие, объёмные, ужасающие, будто весь я превратился в тень, и уже не могу смотреть на этот мир нормальными глазами, будто вся душа моя — это тень и боль.
Комната превратилась в тонкие руки, в полоски и дрожащие лица. Они сливались, перемешивались, и были похожи на многорукое божество, они шептали, говорили и плакали. Никогда, слышите, никогда не смотрите в тёмные углы, под кровать и в ночное окно. А, если так случится, то зажмурьте глаза, отвернитесь и помолитесь Богу. Любому, в которого верите!
Дверь отворилась. Как много раз до этого. Как по утрам со скрипом, как вечерами, как в обед. Будто только так всегда и было: комната, наполненная тьмой и открытая дверь, на пороге которой стоит Алина.
Да, она стояла там. Как теперь стоит каждую ночь. Смотрела, как и теперь смотрит. Без лица, во тьме, в клубах ночной дымки. Я всегда включаю свет в коридоре, чтобы не остаться в совершенной черноте, но, когда просыпаюсь посреди ночи, лампочка уже не горит. Хотите, верьте, хотите нет, но она не горит, чёрт бы её побрал!
— Паша? Паша! Они тут, слышишь? Ты видишь их? — голос Алины возбудился, она говорила с таким восторгом, словно на землю спустился сам Элвис Пресли или Владимир Высоцкий, словно они восстали из мёртвых. Но, нет, она имела в виду всего лишь тени. Всего лишь несуществующие, навеянные воображением силуэты.
— Помоги! Пожалуйста, — плакал я. — Дай мне таблетку. Пожалуйста!
Алина вошла в комнату и затворила дверь. Я не удивился, увидев чёрные лосины и белую рубаху. Во тьме казалось, что лишь одна её верхняя половина скользит по комнате, а ног не существует.
— Паша, — холодный голос двоился эхом, отскакивал от стен. — Паша, бабушка сегодня ночует у подруги. Она спрятала таблетки.
Я застонал. Или тихо завизжал. Уверен, что второе…
— Но, наверное, одна выпала из пакета. Вот, смотри, я нашла её на полу в нашей комнате!
Она не пыталась помочь. Тени застыли вокруг, наблюдая за нами. Алина протянула руку, и я увидел маленькую белую таблетку.
Всё, чего я начал бояться в тот момент, что колесо исчезнет, или она передумает и убежит. Я рванулся вперёд, выхватил таблетку и проглотил её. Проглотил, даже не запив водой. Горечь обожгла нутро, и великое счастье накрыло меня. Правда, ненадолго.
Пока я жевал таблетку, Алина смотрела из темноты, её волосы свисали ровными чёрными полосками. Боль сначала отступила, и даже показалось, что силуэты — это всего лишь искажённые темнотой тени, но спустя несколько секунд она вспыхнула снова. Яркая, сильная. Я выгнулся, глаза налились кровью и вот-вот бы выпрыгнули из глазниц. Каждая жилка на теле вздулась, и голова чуть не лопнула. Вместо крика изо рта вырвался сухой хрип.
— Паша, — сказала Алина, и я услышал, что её голос изменился. Она говорила так, будто проглотила что-то, и это что-то застряло в горле. — Паша. У нас мало времени. Паша… я люблю тебя.
Я замычал, но ничего не смог ответить. А она села сверху. Оседлала, как ездовую лошадь, сжала бока крепкими бёдрами. Девичье тонкое лицо наклонилось надо мной. Я увидел влажные губы, я чувствовал обжигающее быстрое дыхание, как много раз слышал его за стеной. Её глаза вынырнули из темноты, но они были черны.
Я смотрел на Алину, я пытался извиваться, но боль лишила сил, и всё, на что было способно моё тело — это слабые дёрганья. Левая рука поднялась, и пальцы сжали её плечо. Не сильно, как сжимают что-то драгоценное и хрупкое.
— Паша. Паша, — шептала она. — Я так долго ждала этого момента. Теперь мы сможем сделать это вместе. Наконец-то, да? Правда?
— Что… — хрипел я. Обрубок превратился в полыхающее поле, в одну из башен близнецов, разрушенных террористами. В нём метались люди, его грызли собаки, его поливали кислотой и сыпали на красное живое мясо щепотки едкой соли.
Я понял, что умираю. Тени обступили нас. Из черноты появились дрожащие лица, хмурые глаза, плотно сжатые губы. Все разные, но одинаково недобрые, ужасные.