Алина одним рывком сняла рубаху. Единственное светлое пятно в комнате полетело куда-то в мрачный угол и там исчезло. Её тело казалось нездоровым, серым, будто пролежало в гробу пару недель, и только-только начало разлагаться. Тонкие руки опустились, и холодные ладони легли мне на грудь. Сквозь пелену в глазах я видел возбуждённые груди, я видел, как капля пота скатилась в ложбинке между выпуклостями. Линии живота тоже блестели от липкой влаги. Алина тёрлась о мою промежность, словно сучка во время течки.
Когда она поднялась на ноги, я попытался спросить, какого хрена происходит? Почему тени смотрят на нас, словно мы жертвы какого-то психопатического обряда? Но рот мой онемел. Всё тело онемело, остался только полыхающий обрубок. Таблетка, понял я. Это всё таблетка.
Как всегда, в минуты отчаяния и безысходности, наш мозг начинает работать быстрее, извергая правильные мысли. Правильные, но опоздавшие.
Таблетки! Это она мне давала таблетки! Всегда она давала. Кроме тех, что принёс отец! Да и те можно было легко подменить, а имея определённый навык можно сделать так, чтобы упаковка выглядела, как новенькая. Вспомнив, как Алина управлялась с паяльником, я увидел, как мозаика обретает форму и рисунок. Не зря, эти маленькие белые кругляшки хотелось есть с каждым разом больше и больше! Не зря вчера и сегодня я так долго спал. Она довела меня, она! Что-то было в них… наркота, или нечто вообще не совместимое с жизнью!
Алина освободилась от лосин. Я смотрел на лобок, покрытый светлым пушком. Крепкие прямые ноги снова обхватили меня, она припала голым телом к моему торсу. Каменные груди коснулись кожи, соски царапались, будто маленькие шипы. Какая она холодная, подумал я.
Горячее дыхание скользило по мочке уха:
— Мы скажем им привет! Мы — единственные, кто подобрался так близко. Единственные, кто знает, видит и чувствует боль!
Клянусь вам, я хотел пошевелиться, ударить её, образумить и долго, о, очень долго пинать ногами, но всё, что я смог, это извлечь из онемевшего тела единственное слово, крутившееся в голове:
— Таблетки.
— Хлорид морфия, милый, хлорид морфия. Ничто так не приближает боль, как сладкое наслаждение!
Её рука скользнула ниже и сжала мой орган.
— Соединимся, — прохрипела она.
Я возбудился. Она плавно двигалась, скользила промежностью по паху, который намок от её сока. Липкая влага вызывала отвращение, но тёплая кровь хлынула по венам, скользнула ниже пояса, и ОН начал подниматься.
Алина хихикнула, и этот звук был похож на сдавленный кашель.
Тени так плотно обступили нас, что я мог легко различить их лица. Та самая женщина, с вьющимися волосами, наклонилась. Тёмное дымчатое лицо жадно рассматривало нас.
Алина стянула с меня трусы. Её губы осыпали моё лицо холодными поцелуями, словно ноябрьский дождь колол ледяными каплями. Она приподняла тело и снова опустила, и я вошёл в неё. Послышался хриплый стон. Алина откинулась назад и выгнулась. Чуть выше живота, по бокам, проступили рёбра. Её бёдра медленно двигались. В паху жгло, кололо, и ничего, кроме боле не существовало.
Что же ты делаешь? — кричало сознание. Очнись, очнись, это больной сон. Всего лишь сон, после которого ты проснёшься, и будет светить солнце, будет Алина сидеть напротив с подносом дымящегося горячего супа. Очнись! Давай же!
Внезапно, она остановилась. Лицо её смотрело в чёрную темноту. На этот раз я услышал что-то нечто всхлипа, а на живот упала горячая слеза.
— Папа! Папочка, — шептала она. И начала говорить быстро: — Я скоро, я приду! Мы соединимся, и я приду! Боль уже рядом, она тут…
Холодная рука коснулась моего торса, показывая, где теперь настоящая боль.
— Мы будем вдвоём! Помнишь, ты говорил, что будешь рад, когда я влюблюсь? Я влюбилась! Он тут, он похож на тебя, как ты и говорил! Мы придём вместе, мы все будем счастливы…
Я попытался брыкнуться и замычал. Над нами клубились лица, в туче черноты мелькали носы, глаза и губы. И я увидел очертания мужской головы. Острый подбородок и вздёрнутый нос! Алинин папа смотрел на наше совокупление, как аспирант смотрит за спаривающимися кроликами. Боясь что-нибудь пропустить, внимательно и напряжённо.
Алина начала двигаться снова. Она стонала, она выгибалась и сжималась, она схватила мою руку и положила её себе на грудь.
— Пора! Пора!
Запрокинув голову к потолку, она захрипела. Широко открытый рот и ровный ряд зубов, вот всё, что я видел в кромешной тьме. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл. Я хотел услышать скрип входной двери, шум снимаемого дождевика, шелест колёс или урчание автомобильного двигателя. Но за окном был только дождь.