Кстати, много лет спустя, я читал одну статью. В ней говорилось о подопытных мышах, которым после операции давали хлорид морфия в качестве обезболивающего средства. Так вот, двум мышкам увеличили дозу морфия, в результате чего боль их усилилась. Так продолжалось какое-то время. Потом, животным совсем обрубили поставку наркотика в организм. И? Знаете что? Это также привело к усилению болевых ощущений. Алина использовала меня, как тех мышей. Она постепенно наращивала боль в моём организме, чтобы я увидел, чтобы я отправился вместе с нею в мир теней. Она то давала мне таблетки, то отбирала; воровала или прятала, подговаривала бабушку, не знаю… Алина, если ты меня слышишь… ты — грёбаная психопатка! Даже если и любила, иди в задницу, гори там в своём аду, а я никогда, слышишь, никогда не пойду за тобой! И, знаешь что? Бывают смерти спокойные и безболезненные. Куда попадают такие души, а? Я сдохну именно так, чтобы никогда, ни при каких условиях не встретиться с тобой!
Бабушка кричала. Её первые мысли, её первые слова стали моим кошмаром на последующие пять лет. И, к тому же, они стали основным обвинением в суде. Теперь эти слова смешались, и я уже не помню, кто их произносит в моей голове.
— Ты убил её!
— Нет, бабуля… Нет, товарищ судья… Нет, господин прокурор… Я никогда, ни за что не убью человека, потому что знаю…
Знаю, что такое боль!
— Ты! Это ты, чёртов наркоман! — кричала бабушка. Она бросалась на меня, выставив вперёд кулаки, она била меня по щекам холодными мокрыми руками, но тоска и страх жгли сильнее пощёчин.
— Однако, это вы её убили? — поднимал густую бровь прокурор, седой полный мужчина в синей форме.
— Нет! Бабуля, нет! Товарищ прокурор! Люди, это не я!
Разве кому-то объяснишь? Достучишься? Любовь? Боль? Вы уже нашли различия между этими чувствами? А сходства? Их больше всего.
19
Отец приехал на суд пьяный. Я сначала его и не узнал. Он сидел в зале, вместе с другими людьми, небритый, с такими мешками под глазами, что смотреть было противно! Я, кстати, выглядел не лучше. Месяц в следственном изоляторе изрядно вымотал, задушил во мне всё светлое в душе, если оно конечно там оставалось! Мне выделили отдельную камеру, как инвалиду, но потом вдруг решили, что раны мои не смертельны, и, как только обрубок перестал беспокоить, перевели в общую хату, где я тихо и мирно спал под кроватью. Даже там мне мерещилась она. Густая тень. Тень Алины в мешковатой рубахе. Она стояла посреди камеры, и сквозь храп осужденных я слышал её тяжёлое дыхание.
Однажды, мне приснился сон. Алина с чернотой вместо лица и перерезанным горлом качала головой. Просто стояла напротив и качала головой. Нагая, красивая и ужасная одновременно. Я спрашивал её:
«Что тебе нужно? Оставь меня в покое! Ты и так испортила мне жизнь своей любовью! Своей болью!»
«Одно и то же, — отвечала она. — Любимые уйдут. Будет боль. Любимые — это боль. Как и любовь!»
Я пытался её задушить, мои руки, которых во сне было две, хватали красное от крови горло, пальцы белели, сжимаясь на тонкой шее. А она повторяла:
«Твоё место тут. Твоё место тут!»
Я просыпался в холодном поту. Ночь тянулась долго. На бетонном полу общей камеры постоянно гуляли ледяные сквозняки, постоянно стояла темнота, из которой на меня смотрели густые дымчатые тени без лиц.
Почему? Почему ты полюбила меня?!
Пять лет я оттарабанил в лагере. Случалось многое, но ужасы нашего мира уже не пугали. Бывали и побои, и насилие, и разом всё вместе. Но по ночам, неизменно, ко мне являлась она. И стояла в проходе, или над шконкой. Стояла, держа в кулаке спицу. Никогда я не видел её близко, только чёрный силуэт.
Обрубок превратился в культю, зажил. Лагерные врачи обещали сделать мне протез, говорили, будет всё по последнему слову техники, но к моменту освобождения из плеча всё торчал унылый обрубок.
А дальше: сложная жизнь. Поначалу я поехал на нашу старую квартиру, но оказалось, что отец, о котором я ничего не слышал последние три года, продал её за долги. Новые хозяева — молодая пара и крутившийся у них под ногами малыш, сообщили мне, что ничего не знают о бывшем владельце. Квартира приобретена больше года назад, и с того момента, когда круглая сумма легла в папашину ладонь, они его не видели.
Куда было податься? Зэк, без руки, неопрятного вида. Старенький пиджак, который я хранил на день освобождения, выглядел убого. За пять лет многое изменилось. Только в заточении понимаешь это.
Что оставалось? На последние деньги я взял билет до деревни и махнул к бабуле. Если честно, мне было плевать, что она скажет. Одной лишь надеждой я двигался: а вдруг отец живёт у неё, или оставил какую-нибудь весточку? Первые полтора года заточения, папа писал письма. В них он говорил, что верит мне, но с бабушкой приходится соглашаться, а она, в свою очередь, день ото дня повторяет: