Побрели дальше, я - впереди.
Смотрим – аист идет, тоже какой-то поблекший, перья встопорщены, голова опущена. Бредет прямо на нас. То ли доверчив настолько, то ли не видит. Миновал, скрылся за сосенкой.
Воздух совсем посветлел; слышу, как за спиной Сарыч сквозь зубы ругается. Мы, оказывается, все крайнее болото насквозь прочесали.
Решили выбраться на сухое место, и пойти в обход. Ну его, этот чертов клад.
Прошли еще шагов двадцать, теперь Сарыч впереди всех, смотрим, снова аист шагает. И вновь рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки, прямо по травке над топью. Спутник мой руку и протянул, схватить; не удержался и прямо в жижу… Ну, выбрался сам, хоть я протянул жердину на всякий случай. Гляжу, снова птица проклятая мимо идет, вроде та же, а вроде другая. Я из пня, что рядом торчал, вырвал клок мха – мокрый, тяжелый – и бросил в аиста. Не попал.
А птица остановилась, и голова все так же опущена – не глядит. Тут я обернулся, смотрю – нет малого. Ахнул, головой завращал, смотрю, и Сарыч пропал. И ведь ни звука не было; топь людей скоро затягивает, а все не в момент.
А навстречу мне Рыжуха идет, прямо по зеленой шелковистой полянке, и цветок в руке держит. Сама улыбается, нежно так, и словно немного светится. Ахнул я, пригляделся – хороша, зараза. Будто помолодела, лицо свежее, губы яркие. А волосы из-под платка выбиваются кольцами и шевелятся рыжими змейками.
Меня не заметила, как ни звал. Дошла до чахлых зарослей цветочных, подняла руки и начала уходить в трясину. Смеется при этом, и такая счастливая.
Затянулась над ней ряска, травка сошлась, и будто не было ничего.
До сухого места я вскоре добрался. Не в себе был, но таки добрел до деревни. Хворал потом долго, мало что помню. Только одно перед глазами стоит - зацепился сухой лепесток за сумку. Белый, скрученный, на коготь похож.
Его знахарка наша сняла, унесла к себе, и только зыркнула недобро, когда я спросить попытался.
Потом, много лет спустя, когда помирала, рассказала-таки. Цветком, говорит, ваша Рыжуха была. Цветком болотным. Нечасто такое случается, подзабыли уже. Но ведь не зря так не любят подкидышей, или сироток-найденышей.
Не люди это вовсе, а семена. Растут они среди людей, а как прежние цветы начнут вянуть-сохнуть, приходит молоди время укореняться. Отжившие, «старое племя», ее к себе позовут.
А чтоб наследничек рос хорошо, трясине живая кровь надобна, вот и прихватывают с собой деревенских. Задурят им голову обещанием клада, да так, что не вспомнишь, кто первым сказал…
На болоте я больше не был. Думаю вот, вместо аистов там души человечьи бродят. Трудно мне теперь на этих птиц смотреть, все вспоминаю.
Такая вот сказочка.
Конец