– Тебя, – ответила я. И тут мое сердце сжалось.
– Че? Че ты сказала?
– Тебя, – повторила я. А внутри опять заскреблось: «Да что ты?»
– Че ты сказала, Покровская?
– Ты слышал.
– А мне че делать?
– Не знаю.
Захар взял мою руку и поднес к лицу. Моей рукой он протер свои сухие щеки, лоб. Подержал ладонь около губ. Подышал в нее, как дышат на руки во время мороза.
Я отняла руку.
– Захар…
– Ну, я Захар, – прошептал он, – а че дальше?
– Мне домой нужно.
– Да мне тоже. Я ведь тебя не держу, – сказал он и снова взял меня за руку. Крепко сжал.
– Тогда пойдем?
– Пойдем.
Мы оделись, вместе вышли на крыльцо. Он двери открыл и подождал, пока я выйду. Потрясающе! Умеет, оказывается, вежливым быть! Мог бы и одеться помочь в таком случае.
Мы живем в разных концах света, я уже говорила. Разошлись. Вот что было странно: я хотела, чтобы мы разошлись. И как можно быстрее!
Оглянулась.
И он оглянулся. И помахал мне рукой в черной перчатке. При этом улыбался, как ненормальный.
Я заскрипела по снегу сапожками на каблучках. Скрип был неуверенный. Скрип – остановка. Скрип-скрип – опять остановка. Что-то мешало мне жить и направлять свои стопы домой. Какая-то мысль не давала покоя.
И тут я остановилась как вкопанная. Снег перестал скрипеть. До меня, наконец, дошло.
Я сказала ему: «ТЕБЯ».
Я призналась ему в любви. Да, да! Несомненно! Вот почему он улыбался.
Но ведь это неправда! Ведь после того, как я сказала «ТЕБЯ», мое сердце, сжавшись, ответило: «НЕТ! Это уже не так!»
Это стало неправдой несколько дней назад.
Или… все-таки правда?
Я повернулась и бросилась бежать обратно в школу.
Влетела на третий школьный этаж, к тем же дверям, за которыми бушевал Шопен – я уже знала, что это Шопен.
Я опустилась на пол, опершись спиной на дверь музыкального кабинета. Рядом бросила рюкзачок. Сидела, подобрав под себя колени. А потом положила рюкзак на колени, уткнувшись в него, заревела. Шопен пробирался в меня и звенел там, струящийся, юный, летучий. Я плакала от неправды. Я все-таки обманула Захара. Хотя… нет, я не понимала ни-че-го. Знала только одно: неделю назад, перед театром, признание «люблю тебя» по отношению к Захару было бы чистейшей правдой. Всего неделю назад! Но сейчас, когда Лева ушел в другой класс, и виной этому была я, все оказалось совсем не так.
Но почему?
Музыка смолкла.
Я вскочила и, схватив рюкзак, рванула вниз.
Мне вовсе не нужно, чтобы Капитонов меня видел.
Левка шагал впереди меня рядом с учительницей музыки. Я нарочно пропустила их вперед, спрятавшись за углом кафешки. Мне хотелось посмотреть на Капитонова хотя бы со спины, хотелось узнать о его настроении. Да! Я коварно подслушивала! Я была такая же, как Зоя Васильевна – шпионка!
– Мне кажется, – говорил Лева Светлане Евгеньевне, – мне стоило бы родиться где-нибудь в Австрии или в Венгрии в конце восемнадцатого века. Как раз творил Моцарт и недавно скончался Гайдн…
– И творил Бетховен, и Шопен начинал блистать, – с энтузиазмом подхватила Светлана Евгеньевна.
Их плечи соприкасались. Никаких наушников у Капитонова не было. Обычно они всегда при нем, если не в ушах, то перекинуты через шею. Сейчас ему не нужен был плеер, потому что рядом звучал голос Светланы Евгеньевны!
Я кусала губы от ревности и бессилия.
– А в начале девятнадцатого ворожил Паганини! – спокойно, но как-то восторженно-спокойно продолжал Левка. – Говорят, его скрипка была от дьявола. А может быть, от Бога? Может, его современники ошибались? Хотелось бы послушать! Почему я родился на двести лет позже?
– Я знаю, почему. Ты родился для двадцать первого века, Лева. Ты очень талантлив.
И снова они столкнулись плечами! Да что такое! Они же нарочно сталкиваются! Им нравится!
– Спасибо.
– А ты знаешь, у меня есть подлинные ноты Мендельсона, – сообщила Светлана Евгеньевна в следующий момент.
От удивления Левка даже приостановился. Я чуть не воткнулась в его спину в сером пуховике.
– Да? Неужели? Такой антиквариат? Откуда?
– Мне подарил их один человек. Еще когда я училась в консерватории. Они были изданы в Германии более века назад.
– Вот это да! Да вы же настоящая богачка!
– Согласна. Когда я была помоложе…
– Простите… – опять остановка. – А сколько вам лет?
– Много, Лева, много. И это неважно. Так вот, я представляла себя в длинном платье с локонами, сидящей за старинным роялем.
– Представляю: горят свечи в бронзовом подсвечнике, вы играете Мендельсона и переноситесь на сто пятьдесят лет назад. Чудесно! Вы мне их покажете?