— Помолвлена… Вот как… И все же мы поговорим, — Соколов поднял голову и обвел присутствующих таким взглядом, что даже властная маман не нашлась, что сказать. — Екатерина Олеговна, прошу вас уделить мне пять минут.
— Как вам будет угодно, — не поднимая головы, Катя прошла в одну из свободных комнат, пропустила вперед Мишу и прикрыла двери, провожаемая взглядами гостей.
Они молчали. Наверное, молчали больше минуты. Девушка сложила руки перед собой и сжала пальцы до хруста, боялась поднять голову. Она видела лишь начищенные черные сапоги Соколова. Молчал и он.
— Что случилось, Катя? — тихо спросил Миша. — Что с тобой случилось?
— Прости меня, прости, — и тут она не выдержала и тихо зарыдала. Слезы потекли по щекам, она оплакивала свою слабость и горькую судьбу. Она оплакивала свое потерянное навсегда счастье.
— Посмотри на меня, — его рука бережно подняла её подбородок. Он поцеловал ее в щеки, раз и два, стирая слезы. И совсем тихо добавил. — Рассказывай.
— Почему ты не приехал четырьмя месяцами раньше? Почему? Тогда еще можно было все изменить. Почему не писал?
— Я писал. Два письма я отправил из одной лишь Хивы.
— А я ничего не получала. Возможно, маменька с ними что-то сделала, не знаю, — мысли девушки путалась. А затем плотина внутри нее рухнула, слова полились одним потоком. — Маменька весь последний год твердила, что мы с тобой не пара, что ты гусар, а гусары долго не живут. Ради счастья нашей семьи она просила меня одуматься и пожалеть её. Пожалеть ее слабое сердце и душевный покой. Я держалась, честно держалась, но она каждый день внушала, что с тобой мне счастья не видать. И я не смогла ей отказать. На мой день рождения я была помолвлена. Я не смогла отказать! Прости меня Мишенька!
— И кто он?
— Граф Ростислав Достацкий.
— Ясно… Расторгни помолвку, Катя, опомнись, все еще можно изменить, — он поцеловал ее в губы. В тот момент они были у нее ледяными. — Ты не обязана рушить свою судьбу и слушать мать. Одумайся, прошу тебя, ради нашей любви!
Столько было настойчивости и нежности в последних словах, что слезы потекли с новой силой.
— Я не могу… Уже не могу! Нам не быть вместе, прости меня, прости, пожалуйста, прости, — ноги ее подкосились. Она бы упала на пол, если бы не рука Миши. Он подвел ее к оттоманке и усадил.
— Подумай еще раз, Катенька! — попросил он.
— Я дала слово, мама устроила наш брак с Достацким, ничего не изменить. Свадьба через месяц. Прошу тебя, Миша, не мучь меня больше, я сейчас умру!
— Ты ничего мне не написала. Ни строчки!
— Я испугалась, у меня не хватило смелости, — девушка рыдала. — Я ненавижу себя за то, как с тобой поступила, я не достойна тебя…
— А как же наши мечты?
— Они разбиты! О, Боже, Миша, умоляю тебя, не смотри на меня так. Прости меня… и уходи. Пожалуйста! Я сейчас сойду с ума!
— Я желаю тебе счастья, — после молчания, которое продолжалось целую вечность, сказал он. — Прощай!
И Миша ушел, оставив на столе букет цветов и какую-то коробочку в красивой обертке.
Обессиленная Катя Крицкая откинулась на спинку и закрыла глаза. Голова кружилась, в висках бухало. Бум-бум-бум, от этого звука она думала, что сердце ее разобьется. В тот момент она хотела, чтобы оно разбилось, и этот кошмар закончился. Она знала, что предала любимого человека, предала любовь. Предала потому, что не могла сказать «нет» маменьки и Достацкому. Предала потому, что оказалась слабой и не смогла бороться за свое счастье и за свою жизнь. Предала, потому что не смогла подождать еще немного, три или четыре месяца.
Кажется, она потеряла сознание. Издалека она слышала встревоженные голоса, кто-то кричал, чтобы срочно позвали доктора, а она плыла, как в горячей воде. Мысли путались, перескакивали с одного на другое и последнее, что почувствовала девушка, это как ее перенесли на кровать.
Я вышел из квартиры князей Крицких, держа в руке фуражку и забыв застегнуть шинель. Кажется, швейцар открыл передо мной тяжелые дубовые двери парадной. Не знаю, не помню.
Ветер бросил в лицо пригоршню снега. Все казалось странным, нереальным. Город, фигурки людей, ямщики и лошади, они изменились, став неправдоподобной карикатурой на самих себя. Такого ошеломления я никогда ранее не ощущал. Перед глазами все плясало.
Мысленно я вернулся в прошлое и увидел, как мы с Катей кружимся в вальсе, а ее чудесные глаза полыхают прямо передо мной, полыхают любовью. Я помнил ее мягкие губы и тонкие длинные пальцы, я помнил, как она смотрит на меня, слышал ее шепот «береги себя». Заново увидел, как она перекрестила меня, когда я уезжал в Ташкент.