— Слабаки мы, — с сожалением констатировал Некрасов. — Вот поручик Ржевский никогда бы так просто не ушел из столь перспективного местечка. Он бы память о себе оставил. Памятник сложил нерукотворный! Нет, выродился гусар, выродился!
Жизнь Хивы медленно входила в спокойное и немного сонное русло. Хотя, надо полагать, она уже никогда не будет прежней.
27 мая в Хиву вернулся Сеид Мухаммад. Туркмены на западных землях не собирались складывать оружия, но хан окончательно понял, что победы ему не видать и лучше покориться, в надежде усидеть на троне.
Цесаревич и Кауфман приняли его в прекрасном саду, под душистыми яблонями. Здесь находился помост, выложенный мрамором и прикрытый кирпичами, который застелили коврами.
Сидя в обшитом жемчугом седле на прекрасном арабском скакуне хан с поникшей головой въехал в свой собственный сад, с помощью двух слуг спустился на землю, снял шапку, наклонил голову и приблизился к помосту. Затем он поднялся по ступенькам и сел на колени.
— Унижается, — заметил Людвиг Фальк.
— Нет, — я покачал головой. — Хивинцы так сидят во время разговора. Вполне обычная поза, хотя всем видом он и демонстрирует раскаяние. Обрати внимание, как он держит руки и спину.
Хан оказался крупным высоким и сильным на вид мужчиной около тридцати лет с большими глазами, орлиным носом и редкой бородкой. Одет он был в длинный ярко-синий шелковый халат. Не знаю, что творилось в тот момент в голове у хана. Он сидел на коврах и на помосте, которые ранее принадлежали ему, выражал покорность, которую раньше выражали ему, и отдавал свою судьбу в чужие руки. Непросто пережить подобное падение, что уж там говорить.
Цесаревич Николай хану ростом не уступал, а вот маленький Кауфман рядом с ними представлял необычный контраст. По лицу генерал-губернатора иной раз скользила довольная улыбка. Улыбка победителя, одолевшего давнего исторического врага своей Родины. Ум победил грубую силу, военная дисциплина одолела храбрую и дикую ярость.
— Так вот, хан, вы наконец-то видите, что мы пришли к вам, как я и обещал три года назад, — для внушительности помолчав, негромко заметил Кауфман.
— Да, на то была воля Аллаха, — не поднимая головы, ответил хан.
— Не только Аллаха, — напомнил цесаревич.
— Вы сами стали причиной своего нынешнего положения, — Кауфман нахмурился. — Вам лишь стоило выполнить мои справедливые требования, которые я озвучил три года назад. И тогда никто бы не увидел здесь русскую армию. Другими словами, окажись вы добрым и прозорливым владыкой, то и Аллах не стал бы проявлять свою волю, заставляя вас испытать горечь поражения.
— Удовольствие видеть наследника Белого Царя и Ярым-пашу так велико, что я не могу желать какой-либо перемены, — ответил хан с достоинством.
— Молодец какой, — одобрил стоящий рядом Скобелев. — Хорошо держится.
— Согласен, — мне поведение хана так же нравилось. — Вот только, чтобы заставить его поумнеть, нам пришлось пройти тысячу верст. На Востоке признают лишь силу.
— Что вы думаете делать? Что намерены предпринять? — тем временем спросил цесаревич.
— Я предоставляю вам в вашей глубокой мудрости решать мою судьбу. Мне же остается пожелать одного — быть слугой великого Белого Царя.
— Хорошо, очень хорошо, — цесаревич возвысил голос. — Если хотите, вы можете стать ему не слугой, а другом. Это зависит лишь от вас. Белый Царь не желает свергать вас с престола, он только хочет показать, что его могущество велико и нет пощады тем, кто оказывает ему пренебрежение.
— Я знаю теперь, что поступал очень плохо. Но тогда я не понимал всего положения дел, а советники давали мне дурные советы. Теперь же я благодарю Белого Царя, его наследника и Ярым-пашу за великую милость и всегда буду их другом.
На этом с официальной частью покончили. Хан приободрился, сообразив, что в цепи его заковывать не станут.
Произошел обмен фразами о здоровье и взаимные пожелания всех благ, после чего хану позволили удалиться. Он возвратился в столицу, где некоторое время приходил в себя после пережитых потрясений. Из всех обязанностей он пока выполнял лишь судебные, разбирая тяжбы между жителями.
Разведка в лице Шауфуса, Терентьева, Костенко и меня активно продвигала кандидатуру Ата Джана. Кауфман и сам понимал открывающиеся резоны. Ранее у хана был великий визирь Мат-Мурад, афганец, известный своей ненавистью к русским и симпатией к англичанам. Его с поста выгнали и поставили великим визирем Ата Джана. Хана подобное не сильно обрадовало, зато нас такое положение дел устраивало как нельзя лучше.