Лефор почесал затылок.
— Пусть я буду проклят, Шерпрей! — воскликнул он. — Но вы, клянусь, никогда ничего не поймете в нашем ремесле! Вы говорите: в море. Черт побери! А что мне сделает в море французский корабль? Разве мы воюем с нашими? Вы когда-нибудь видели, чтобы я гонялся за другими кораблями, кроме испанских и английских?
— Да, господин капитан. Я еще не забыл этот экипаж, убивший пятерых наших людей самым наглым образом! Доказательством тому служит тот факт, что сейчас на мне сапоги начальника экипажа, а на вас камзол командующего, и вам стоит только приподнять сутану отца Фовеля, чтобы увидеть у него за поясом пистолеты старшего канонира.
— Ладно, ладно! — крикнул флибустьер, рассердившись на то, что он был неправ. — Если я и надел этот камзол, то только потому, что он мне к лицу, как удар ножом в глотку разбойнику вашего пошиба. Сапоги, которые вы носите, случайно не жмут вам так, что рагу лезет назад из вашего желудка? Что касается отца Фовеля, лейтенант, то не говорите мне о нем ничего плохого: он стреляет из пистолета, как волшебник, а сейчас готовит для нас похлебку, которую я не отдал бы за все пушки «Атланта»!
— «Пресвятой Троицы», — снова поправил его Шерпрей, не повышая тона.
Лефор пожал плечами и снова взглянул на море, в то время как его помощник с достоинством откашлялся.
— Захват этого голландского корабля, может, был нашей ошибкой, — продолжил Лефор задумчивым голосом, словно его вдруг охватило угрызение совести. — Бог свидетель, что я не желаю голландцам зла, потому что среди них у меня много друзей. Конечно, это была ошибка. Несчастный случай, Шерпрей. Ослепление. Ведь яркий свет тропиков портит зрение. Во всяком случае, — сказал он гневно, — эти проклятые голландцы убили пятерых наших товарищей, поэтому мы их отправили на корм акулам!
Помощник одобрил его слова кивком головы с самым серьезным видом. Лефор видел, как кадык то поднимался, то опускался на его длинной и худой шее.
— И, однако, я счастлив от того, что вы объявили мне о прибытии французского корабля, — сказал флибустьер. — Клянусь Богом, сейчас мне больше хочется жратвы, чем боя; у меня живот к спине прирос. Вы и я достаточно покрыли себя славой на каждой морской волне, и поэтому будет вполне справедливо подумать немного и о своем желудке.
Он повернулся, взглянул в сторону отца Фовеля, занятого приготовлением копченого мяса, и добавил:
— Пока монах закончит готовить, голод успеет превратить меня в кровожадного людоеда.
Священник был слишком занят своим делом и не обращал внимания на сарказмы и угрозы капитана. Он наблюдал за тем, как коптится свинина и мясо черепахи, и дел у него было по горло.
Жаркое тропическое солнце отполировало его череп, ставший похожим на старую кость. Зато у него была длинная и жиденькая, плохо ухоженная бородка, которая не могла скрыть его волчьих зубов. Он подвернул свою серую сутану, засунув ее полы за пояс из кожи рыжего цвета, сильно стягивающий его в талии. Чтобы ему было удобнее работать, он положил оба пистолета с медными рукоятками, украшенными дерущимися львами, прямо у очага, на котором жарились свинья и черепаха.
Сейчас он вливал в брюхо свиньи вино из Малаги, которое он черпал из бочонка из-под пороха.
У свиньи были рассечены передние ноги, вынуты внутренности и снята кожа. Она висела на четырех колышках не очень высоко от земли. Под ее белой жирной тушей весело потрескивал огонь.
Туша дикой свиньи была нашпигована дичью, которую матросы «Пресвятой Троицы» подстрелили на острове. Теперь она тушилась там, словно в глиняном горшке.
По флибустьерскому обычаю отец Фовель все время подновлял испаряющийся сок, вливая малагу в брюхо свиньи. Это вино было когда-то захвачено у испанцев.
По всей бухте Кей-де-Фер разносился аромат специй, которые были добавлены в дичь святым отцом с тщательностью гурмана: лимон, ваниль, зеленый и красный перец, молоко кокосового ореха.
Время от времени со стороны холма раздавался ружейный выстрел, после которого появлялся человек с лицом, заросшим волосами, похожий на лесного жителя, в штанах из грубой ткани, в какой-то колом торчащей рубахе, с высоким колпаком на голове, натянутым до самых бровей, с ружьем в руке. Этот тип подходил к монаху и бросал ему под ноги то куропатку, то попугая, то другую какую-нибудь птицу. Отец Фовель приказывал другому пройдохе ощипать этих птиц и бросал их в брюхо свиньи.