— Продолжайте, — ответил Лефор, — вы проповедуете намного лучше, чем отец Фовель, а он-то — святоша до кончиков ногтей!
— Я вас привожу на Сен-Пьер и отдаю майору Рулзу. Я не скрываю от вас, что именно с этого момента ваше положение становится и впрямь опасным, потому что вышеупомянутый майор видит перед собой только одну задачу: перевешать всех флибустьеров, которые попадутся ему под руку. А поскольку я не верю, что он питает к вам какую-то особую симпатию и даже, наоборот, то вы рискуете порадовать ту самую виселицу, которую смастерили на самой высокой башне крепости. А вот я после того, как закончится моя собственная миссия, уже смогу выступить в вашу защиту, а дальше, мне кажется, вы поняли меня с полуслова! Вы, по-видимому, помните, как мы с вами арестовали этого же самого майора Рулза и лейтенанта Ля Пьеррьера? Я сделаю то же самое. Даю слово, что вы просидите в тюрьме не больше двадцати четырех часов. Но зато после этого вы окажетесь в таких обстоятельствах, что будете действовать по своему собственному усмотрению, и рядом с вами буду я. Мы избавим генеральшу от всех негодяев, которые предают ее, и тогда либо Рулз, либо ее шотландец украсят собой ту виселицу, о которой я вам говорил. Но, разве вам не нравится мой план?
— Нет, — ответил Лефор сухо и с выражением твердого убеждения в голосе. — Он содержит множество обязательств, которые мне в высшей степени претят. Если вы дадите мне три минуты, то я их вам перечислю. Прежде всего я не желаю отправляться на Сен-Пьер иначе, как на моем собственном судне «Пресвятая Троица», вместе с моим помощником, господином Франсуа де Шерпреем и Судовым священником Фовелем. Первый из них худой, как охотничья собака, а второй — скучен, как старая дева, но оба обладают некоторыми исключительно ценными качествами. У Шерпрея — зрение, подобного которому больше нигде не найти; другой же очень меня забавляет, и я решил, что если он не умрет раньше меня, то именно он даст мне последнее причастие перед смертью. И еще: ничто не говорит мне, что ваше вмешательство будет настолько своевременным, что вырвет меня из когтей этой совы, майора. И, наконец, приятель, я — человек, который всеми силами ненавидит тюрьму, и вдруг по своей воле соглашусь сесть в эту невеселую крепость даже на двадцать четыре часа, тогда как было бы куда проще простого напасть на город с моими овечками.
На этом месте Байярдель тяжело вздохнул.
— Нет, нет, — пояснил Лефор, — не притворяйтесь благородной дамой, у которой непорядок с желудком, — вы этим меня не растрогаете. Я раз и навсегда решил пойти на Сен-Пьер тогда, когда сочту нужным, и с теми людьми, которых выберу сам. Я сосчитал, что у меня сорок металлических пушек, сорок фунтов пороха на тридцать три фунта снарядов, из них двадцать — медных, которые точно попадают в цель на шестьсот шагов, есть еще четыре камнемета! Никто лучше Касс-Экута их не зарядит и не набьет зажигательные снаряды, и вы можете сто раз объехать вокруг света, пока найдете монаха, который так же хорошо, как мой, обрезает абордажные канаты и поджигает фитили. Вы-то теперь это знаете, а Мерри Рулз сможет в этом убедиться завтра, если мне этого захочется. И я еще думаю, приятель, какую рожу скорчит этот Мерри Рулз, если я привезу вас к нему в качестве пленника?
— Во имя нашей дружбы! — воскликнул Байярдель, — прошу вас, Лефор, хотя бы час побыть серьезным и постараться за это время решить, что нам делать!
— А вы думаете, что я шучу? Неужели у вас возникла мысль, что я смогу шутить в то время, когда вы мне рассказываете о тюрьме, о виселице и о Мерри Рулзе?
Королевский капитан разозлился, закрыл себе уши ладонями и сделал вид, что встает.
— Подождите секунду, капитан, — произнес флибустьер с неожиданной мягкостью в голосе. — Я тоже составил кое-какой план и хочу знать ваше мнение о нем.
Байярдель вернулся на свое место и обратил на своего старого приятеля удивленный и заинтересованный взгляд. Сначала на его лице выразилась явная надежда, но потом его, видимо, одолели сомнения, потому что он сказал:
— Предупреждаю вас, мой друг, что если я снова услышу от вас прежний вздор, то уйду.
— Но все же постарайтесь выслушать и тогда поймете!
— Слушаю вас…
Лефор немного помолчал, как бы приводя свои мысли в порядок. Из кармана штанов он достал короткую трубку и не торопясь набил ее крепким табаком. Когда он закончил с этим делом, то подозвал Фран-Фюнена и велел ему принести тлеющего трута, чтобы зажечь табак. Затем кашлянул, сплюнул и вытянул на песке свои длинные ноги. Сторожевой капитан смотрел на него и не мог никак понять, к чему тот клонит, но, по всей видимости, у Лефора была довольно интересная идея, так как он предпринял необычные для него меры предосторожности перед тем, как начать говорить.