— А если без эмоций? — потребовал Буров.
Дорошину было известно гораздо больше, чем предполагал хитроумный Михеев.
— Я думаю, Михеев обещал премии и другие блага… — Дорошин с болью посмотрел Бурову в глаза, и Буров поразился тому, какая мука была во взгляде парторга. — Гриша, я уверен: Казанец просто загнал людей. Инструктаж проведен не был, работали в две смены… Не исключено, что Гулько просто заснул на вахте. Свалился. И так мерзко, что все свалили на него… А Казанцу — ему даже выговор не объявили.
— Если то, что ты говоришь, найдет подтверждение, — медленно, с угрозой, произнес Буров, — то Федотова я увольняю к чертовой матери. А с Михеевым разбирайся сам. Нам эта гнида здесь тоже без надобности.
— А что Казанец? — осторожно осведомился Дорошин.
Один раз Казанец уже ушел от ответственности. Тогда Буров аргументировал свою снисходительность тем, что у него не хватало людей. Теперь времена изменились.
— Разберусь! — бросил на ходу Буров.
— Ага, разберусь… — с сомнением протянул Дорошин.
Буров резко повернулся к нему:
— А ты не сомневайся во мне, Макар. Понял? Не сомневайся!
Но были и праздники — не только трудовые будни с работой до седьмого пота, не только потаенная возня в кабинетах и скрытое, но постоянное противодействие недругов…
В Междуреченск прибыл первый поезд. Железная дорога, «о необходимости которой говорили большевики» (по выражению Дорошина), наконец дотянулась и до этого молодого города, затерянного в Сибири. Сперва телевидение, теперь еще поезда!
Буров думал о том, как странно устроена жизнь. Для железнодорожников — сперва тяжкий труд на шпалоукладке, работа в две-три смены, понукание начальства, а потом премии, праздник, пуск поезда. Все. Для Казанца — маленькие хитрости на буровой, приписки, отработки, переработки, покровительство Михеева. И все. А для него, для Бурова, — все одновременно, в куче: и праздники, и горе, и интриги, и враги, и друзья, и любовь Галины… трудности Клевицкого, заботы Дорошина, проблемы Векавищева — все это и его, Бурова, трудности, заботы, проблемы… Можно подумать, он не человек, а какое-то вселенское вместилище всего.
Но сейчас, во время праздника, Буров постарался выбросить все это из головы. Полностью отдаться веселью, разделить с людьми их заслуженную радость.
На станции стояло ликование, как во время демонстрации. Играл оркестр, в воздухе мелькали флажки. Транспаранты растянуты над улицей. Везде смеющиеся лица. Так было, когда закончилась война и с фронта возвращались эшелоны с бойцами-победителями…
Перекрикивая шум, Буров сказал Дорошину:
— Только что звонили из Москвы! Через несколько дней доставят энергопоезд!
— Замечательно! — сказал Дорошин и сунул под мышку мятый портфель, подозрительно похожий на «верного боевого спутника» Клевицкого. — Хотя бы отчасти снимем проблемы с подачей электричества.
Клевицкий стоял тут же. Он уже вернулся из Москвы, счастливый тем, что выбил-таки новые лимиты. Клевицкий почти всегда добивался своего. А почему? Потому что никогда не думал о себе лично. Только о людях. И это делало его непобедимым.
— Кстати, — сказал Клевицкий, — уже сейчас начинай просить еще один такой же поезд.
Буров покосился на него. Клевицкий и не думал шутить. Стоял со своим обычным невозмутимым видом. Высматривал в толпе Веру. Удивительный человек. Утверждает, что «в обморок падает», когда ее видит, а по внешнему виду и не скажешь. Только глаза чуть шире раскрывает — и все.
Вера — вот она, в толпе. Танцует. Ах, как замечательно танцует! Чудно пляшут русские женщины, когда им радостно… Только нечасто посещает их такая радость…
— Шутник ты, Митрич, — сказал Буров. Клевицкий с трудом оторвал взгляд от Веры. — Нам и этот-то поезд с трудом дали… Давайте лучше думать, как его в поселок доставить. Туда рельсы еще не проложены.
— Это к Векавищеву, — сказал Дорошин. — Если понадобится, он на себе дотащит.
Векавищев, не подозревая о том, какая ему уготована завидная участь, стоял в толпе, поглядывал вокруг, и все чаще взгляд его останавливался на Маше Голубевой. Милая девушка. И такая грустная. Все кругом смеются, поют, пляшут, а она печалится. Векавищев подошел к ней, улыбнулся.
— Маша, поговаривают, что вы собираетесь уезжать из Междуреченска. Это верно?
— Верно, — ответила она, щурясь на солнце.
— Почему? — настаивал Векавищев.
Она отвела взгляд:
— Есть причины.
— Маша, вас кто-то обидел? — Он вдруг встревожился. Маша гордая, молчаливая, за помощью не придет. И друзей у нее в поселке, в общем, нет. Вера? Вера — подруга, она помочь не сможет. Векавищев вновь ощутил себя кем-то вроде отца для этой одинокой девушки.