Маша покачала головой.
— Нет, Андрей Иванович. Никто меня не обидел… Сама много ошибок наделала.
Вот тогда он и вспомнил слух, который ходил насчет Василия Болота и библиотекарши Маши. Как-то сразу все встало на свои места. Векавищев сказал, серьезно и просто:
— Могу дать совет, Маша. — Она посмотрела на него с такой надеждой, словно давно ждала этого. Дружеской руки, участия. Бескорыстной помощи от друга. Воодушевленный этим взглядом, Векавищев продолжал: — Помните, в школе, если ставили двойку, проводили урок работы над ошибками. Вам не стоит прогуливать этот урок сейчас.
Маша опустила глаза и вдруг улыбнулась.
Елисеев работал на износ. Он верил в кустовой метод бурения. Считал его, несмотря на все вероятные осложнения, прогрессивным. Следил в бригаде за дисциплиной. Помощников в деле наведения дисциплины у него не было. После несчастья на буровой Казанца Елисеев прошелся по вагончикам и вылил все обнаруженное спиртное. За его спиной маячил помбур Болото. Ребята, в общем, не возражали. В самом деле, кому охота помереть, как Гулько!
Болото, кстати, заметил:
— Если б Гулько был признан как погибший от несчастного случая на производстве, то его несовершеннолетней сестре, которая была на его иждивении, назначили бы пенсию. А он признан погибшим от собственной пьянки. Тю-тю, никакой пенсии девчонке. Понятно?
— А у меня нет несовершеннолетней сестры на иждивении, — попытался схохмить Ахметов. — Можно я оставлю себе фляжечку?
Елисеев не ответил. Болото безжалостно отобрал у него спиртное.
— Все знают, от чего погиб Гулько. Но пить все равно не надо. Если у нас чего стрясется — так спиртного в бригаде ж не было, понятно? И эти, умники из комиссии, утрутся.
— Резон, — согласился Ахметов.
Графики составлялись лично Елисеевым и соблюдались железно. Один только Елисеев позволял себе выматываться, но этого почему-то никто не замечал.
Болото пришел к нему поздно вечером. Вполз в вагончик и некоторое время разглядывал бледное, холодное лицо мастера. Тот еще сидел над сводками.
— Георгий Алексеевич, разговор есть, — начал Болото.
Елисеев кивнул ему на стул. Болото уселся, не сводя с него настороженного взгляда.
— Я к тебе по личному вопросу. — Еще одна пауза. Отрывать уставшего, занятого человека по личному вопросу — на это, по мнению Василия, требовалось разрешение.
Елисеев тоже об этом знал. Кивнул: продолжай. Болото спросил прямо, не теряя времени на обходные пути:
— Отпустишь меня с буровой, когда куст запустим?
— Тебя что-то не устраивает? — удивился Елисеев.
Болото досадливо отмахнулся.
— Да все меня устраивает… Я совсем хочу уехать из Междуреченска. На БАМ поеду.
— Житейского опыта у меня, конечно, маловато, — сказал, откашлявшись, Елисеев, — но я понимаю, что дело тут в женщине. Ведь так?
Лицо Василия приняло зверское выражение.
— Маюсь я, как медведь-шатун, — признался он. — Знаю, что она рядом — и не дотянуться. Я ж свихнусь, если узнаю, что она замуж вышла. Георгий Алексеич, мне ж каждую ночь снится, что я к ней на свадьбу врываюсь и мордобой устраиваю… — Он помотал головой и решительно заключил: — Не, надо уезжать!
Поразмыслив немного, Елисеев сказал:
— Василий, но ведь люди не зря говорят: «время лечит».
— Угу. Время, — кивнул Василий. — И расстояние.
На это возразить было нечего. Елисеев не считал себя в достаточной мере опытным по сердечной части человеком. Он мог выслушать, мог поддержать добрым словом, но дать по-настоящему действенный совет — увы… В отличие от Векавищева.
Оксана Ивлева странно изменилась с тех пор, как вернулась в дом к дяде Васе.
Она мечтала учиться на метеоролога. Поступила в Омске в институт, закончила первый курс. Жила в общежитии. Родственников у нее не оставалось — кроме вот этого самого дяди Васи. А дядя Вася, брат отца, попал в нехорошую историю, проворовался, когда работал на складе, и угодил под суд. Освобождения дяди Оксана ждала с нетерпением. Он был человеком неплохим. Суровым, может быть… Но Оксана помнила и другое. Помнила свистульки, которые делал ей дядька, помнила, как ходили на рыбалку, как рассказывал он ей о птичьих и звериных повадках, как советовал читать книжки: «Сам-то я не шибко грамотный, от этого многие мои беды, дочка…» Они дружили, девочка и немолодой мужчина, почти старик.
Оксана не сомневалась в том, что дядя Вася и воровал-то для того, чтобы обеспечить ее красивыми вещами. Наряжал ее как куколку. Он хороший человек, думала Оксана, а когда освободится — заживем дружно. Я буду хозяйством заниматься и учиться в Омске, а когда у меня будет хорошая работа на метеостанции — возьму дядю Васю к себе. Сторожем.