Ольга Дорошина и тетя Маша увлеченно сыпали грунт в ящики и обсуждали новый сорт помидоров: плоды маленькие, но очень красные. «Чем красней, тем больше витаминов», — высказывала предположение тетя Маша. Ольга смеялась, но не возражала — у нее было слишком хорошее настроение.
Зазвенело стекло, что-то тяжелое влетело в теплицу и упало посреди «грядок». Затем, почти без перерыва, в разбитый проем бросили второй предмет, и мгновенно, взревев, поднялась стена огня.
Женщины закричали, бросились к двери, однако бандиты подперли дверь снаружи поленом. Лопались над головой стекла. Ольга пыталась выбить окно теплицы, но стекло было слишком толстым. А Ольга ослабела почти сразу, она глотнула дыма, и руки у нее тряслись. Тетя Маша без сознания лежала на полу. Пламя кружилось над темным предметом, в котором Ольга вдруг узнала водителя — Вадим был мертв, и огонь пожирал на нем ватник, плясал на его лице…
Ольга лишилась чувств.
Пламя, пробив себе путь сквозь потолок теплицы, вырвалось столбом к небу…
Двое на угнанной машине добрались до города Медынска — ближайшего, после Каменногорска, где имелся аэродром. Касатонов просчитал эту вероятность: на всех маленьких аэродромах поблизости от Междуреченска были устроены засады. Буров, в пятнах копоти, страшный, сидел у себя за столом в управлении и молча смотрел в стол.
Он вернулся с пожара пару часов назад и с тех пор удосужился только обтереть лицо носовым платком. Копоть не стер — только размазал грязь.
Пожар увидели издалека, и Дорошин первым сообразил, что именно горит. О том, что творилось с Макаром, Буров боялся даже вспоминать. Парторг, всегда сдержанный, осторожный в высказываниях, всегда сердечный и не терявший самообладания ни при каких обстоятельствах, вдруг изменился до неузнаваемости: его лицо исказилось, покрылось старческими морщинками, сделалось влажным от слез и пота и странно задергалось. Дрожащими губами он мог произносить только одно:
— Оля!.. Оля!..
Буров встряхнул его, чтобы привести в чувство. Зубы Макара Степановича лязгнули, в глазах мелькнуло осмысленное выражение, но тут же исчезло, сменившись прежним ужасом.
— Оля!.. — пробормотал он.
— Уже едут, — сказал Буров сквозь зубы. — Туда уже едут. Вытащат. Спасут. Слышишь меня? Макар! Ты слышишь меня?
— А что я девочкам… скажу… — прошептал Макар.
— Ты парторг или нет? Ты коммунист, Макар! — заорал Буров. — Что ты раскис, как баба! Если жива — спасут! Слышишь? И гадов этих… их найдут! Расстреляют! Ясно?
Макар Степанович безвольно кивнул. Буров оставил его на месте и уехал к пожару на мотоцикле.
Он мчался по бездорожью, веером поднимая жидкую грязь. В голове стучало: если они погибли… тетя Маша… Оля Дорошина… Война давно кончилась, а люди погибают…
Авдеев был на войне. Авдеев знал это как никто другой.
Но Авдеева здесь нет. Буров был наедине с собой. Долгих двадцать минут.
А потом он прибыл к теплице. Там уже работали пожарные. Среди осколков стекла — прекрасного стекла, административный шедевр Клевицкого! — черного, покрытого радужной пленкой, — валялись разломанные ящики. Земля рассыпалась — драгоценный грунт. И в этом грунте было тело. Скорченная рука в обгоревшем рукаве ватника.
У Бурова перехватило дыхание. Он глянул на пожарного, стоявшего поблизости. «Кто?» — беззвучно спросил Григорий Александрович.
— Вадим Макеев — водитель, — сказал пожарный, поняв вопрос. — Сейчас рано что-то говорить, милиция разберется, но его, по-моему, сперва ножом пырнули, а потом сюда бросили, в теплицу.
— Он уже мертвый горел? — спросил Буров. Голос у него появился, но какой-то сиплый, срывающийся.
— Да, — сказал пожарный. В глазах его вдруг появилась боль. — Скажите мне, Григорий Александрович, для чего такое делать?
— Не знаю, — сказал Буров. — Не знаю… А где?..
— Ольга Валерьевна — там, на носилках. Ищем тетю Машу.
Он обвел руками пепелище. Буров покачал головой. Он отказывался верить увиденному. Как будто тысячу лет назад был вчерашний день, когда светило такое веселое солнышко и люди радостно вышли на субботник — строить теплицы, чтобы были в Междуреченске свои овощи и фрукты круглый год.
Буров прошел за развалины. Там действительно были расстелены на земле носилки, и на них, укрытая чьим-то ватником, лежала Оля Дорошина. Строгая красота Ольги Валерьевны производила особое впечатление среди разрушений и смерти. Лицо ее не пострадало, его даже обтерли от грязи. Она была бела и прекрасна, как статуя.
Когда Буров наклонился над ней, Ольга прошептала:
— Макар…
— Макар переживает, — кивнул Буров. — Но я обязательно скажу ему, что вы молодец, Ольга Валерьевна.
— И девочкам…
— Конечно, Оля. Лежите спокойно. Скоро уже приедут за вами. Вам надо в больницу.
— Тетя Маша…
— Ищут.
— Тетя Маша… — По щеке Дорошиной скатилась слезинка.
— Ее найдут, Ольга Валерьевна. И я сразу же передам вам все-все о ее состоянии. Не беспокойтесь.
Ольга чуть качнула головой и закрыла глаза.
— Тетя Маша…
— Нашли! — раздался громкий крик со стороны теплицы.
Буров вздрогнул, приподнялся, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Ольга с земли внимательно следила за ним.
Пожарные вытащили тетю Машу из-под упавших деревянных конструкций. Тетя Маша сильно пострадала — вся левая рука в ожогах. Но хуже всего было то, что она надышалась угарного газа.
— Жива! — донесся голос.
Ольга заплакала сильнее.
Зашумел мотор — прибыла машина, чтобы везти обеих пострадавших женщин в больницу. Буров оседлал свой мотоцикл и вернулся в управление. Макар Степанович пил какие-то таблетки — от головной боли и от сердца. Дыша аптекой, он страдальчески уставился на Бурова.
— Оля в больнице, — быстро проговорил Буров. — Тетя Маша тоже. Убит водитель. Теплица сгорела к чертовой матери. Не знаю, что там можно спасти. Может, землю соскрести…
Макар сдавленно вскрикнул, как подстреленная птица, и побежал к выходу. Он бежал кособочась, приволакивая ногу. Касатонов проводил его взглядом.
— Надо же, как за жену переживает…
— Ольга моложе Макара. Очень красивая, умная, властная женщина. Мать двух детей, — объяснил Буров. — Макар в ней души не чает. И она заслуживает этого.
Он подумал о собственной семейной ситуации и поджал губы. Нет, о Галине сейчас лучше не вспоминать. Уехала — и уехала. Скатертью дорога. Ольга Дорошина — вот верная боевая подруга, настоящий товарищ. Такой должна быть советская женщина. Такой, а не… эгоисткой, которая вся погружена в собственные переживания.
И довольно о Гале. Довольно.
Он взял со стола таблетки «от сердца», которые бросил Дорошин, и проглотил сразу две штуки.
Касатонов покачал головой:
— Не привыкайте к таблеткам, товарищ Буров. Столько всего… от всего таблетку не найдешь.
— Не от всего, так хоть от чего-то, — сказал Буров. Он уселся за стол и посмотрел на Касатонова. — А от того, что я видел возле теплицы, только одна таблетка, товарищ Касатонов: возьмите этих гадов… и расстреляйте.
Касатонов безрадостно улыбнулся.
— Мы задержим их, товарищ Буров. В этом сомнений лично у меня нет. А что до приговора… Они же бандиты. Групповое преступление, убийства… Почти наверняка все пойдут под высшую меру социальной защиты. Александр Койва, он же Толя Владимирский, со своей бандой предстанут перед судом. На кровавом счету Анатолия Колотовкина несколько убийств и многочисленные грабежи. Мы давно за ним охотимся по всему Советскому Союзу…
— А что с Харитоновым?
— А что бывает с предателями? — вопросом на вопрос ответил Касатонов. — Харитонов покровительствовал банде, давал ей убежище у себя в городе. Вместо того, чтобы оберегать покой граждан, подвергал их опасности. Сталкивал местных и приезжих. С его попустительства происходили грабежи. А вы знаете, что похищена девушка? И это тоже — работа Койва. К сожалению, возбудить дело по факту похищения не удалось, поскольку участники располагают написанным пострадавшей документом, запиской, где она говорит о том, что уезжает со своим похитителем добровольно… Добровольно, как же! Мы с таким уже сталкивались. Ее попросту продали. Удивлены? Работорговля существовала всегда… Особенно торговля молодыми женщинами. Да мы тут всего ничего, а уже столько всего открылось! Думаю, Харитонову светит очень долгий срок.