Полностью контролируя единственное в Институте средство массовой информации — стенную газету, Виктор, естественно, старался максимально освещать события институтской жизни. И на этом чуть не погорел.
В одном из выпусков газеты, под привычной рубрикой «Вести с полей», была помещена фотография, запечатлевшая живописную группу молодежи. На переднем плане девушка Вика возлежала на своеобразной конструкции из двух молодых специалистов и одного аспиранта из Казахстана. На заднем плане отчетливо вырисовывался центральный вход в Институт, украшенный транспарантом с надписью:
«Каждая минута трудовая к коммунизму приближает нас». Подписи под фотографией не было, да она и не требовалась.
Газета была вывешена поздно вечером в среду, а утром в четверг ее на месте уже не оказалось. Обнаружилась она в кабинете старого чекиста Дмитрия Петровича Осовского, заместителя директора по режиму. Срочно вызванный с семинара Виктор обнаружил в комнате самого хозяина кабинета, секретаря парткома Лютикова, секретаря комитета комсомола Леню Донских, начальника отдела кадров Бульденко и Платона.
— Мы тут уже обменялись мнениями, — брезгливо сказал Дмитрий Петрович, не предлагая Виктору сесть и не глядя в его сторону. — Воспитанием вашим, товарищ Сысоев, я заниматься не буду, это дело коллектива и общественных организаций.
Но свою позицию выскажу, а товарищи пусть решают, принять ее во внимание или как. У меня постоянно возникают замечания по содержанию стенгазеты — то полуприличные частушки напечатают, то пляжные снимочки из колхоза, но дело это не мое, и вмешиваться я не считал нужным. А теперь дошли просто до политического хулиганства. Ваше счастье, товарищ Сысоев, что имеете дело с порядочными людьми, которые это дело раздувать не намерены. И скажите спасибо, что я вашу мазню первым увидел и самолично снял. А вот выводы придется сделать.
Вы ведь коллективом руководите, и в производственном, так сказать, плане, и в общественном.
Осовский на минуту замолчал. Взглянул на злополучную фотографию.
— Считаю недопустимым. Буду ставить вопрос на дирекции. По общественной линии — вот тут комсомол сидит, это их дело, а в административном, так сказать, плане надо будет решать. И еще. Кто у нас вообще занимается приемом молодежи?
— Мы только оформляем, — мгновенно отреагировал Бульденко. Подумал и добавил:
— Согласно штатного расписания.
— А где в штатном расписании указано, что надо взять именно эту оторву? — ядовито поинтересовался Осовский, ткнув пальцем в изображение Вики. — Она что, незаменимый научный кадр? Или ее по длине юбки выбирали? Вернее, по отсутствию длины?
— По заявке лаборатории, — мгновенно ответил Бульденко. — И направление к нам было. Заявку писал Борис Наумыч, а направление — из института стали.
— Ну не знаю. — Осовский скривил тонкие губы. — Если отдел кадров только бумажки подписывает, то я вообще ничего не понимаю. Забывать стали, товарищ Бульденко, как должен работать отдел кадров. Посылаем запросы в институты на специалистов, а получаем… — он на секунду задумался, — а получаем, товарищ Бульденко, вот такой результат. Все-таки научный институт, с мировым именем, а не кабаре какое-нибудь. Вы, Семен Никанорович, подумайте о стиле работы.
Подумайте. Давно она у нас работает?
— С марта, — сообщил Семен Никанорович. — Так что еще молодой специалист.
По закону, молодых специалистов в то время нельзя было трогать в течение двух лет.
— Ну ладно, — сказал Дмитрий Петрович и что-то отметил в настольном календаре. — Я поговорю с Борисом Наумовичем. Он тут подал бумагу в дирекцию о дополнительном выделении для лаборатории двух штатных единиц. Надо будет рассмотреть вопрос в комплексе. А как у нас дела в подмосковном филиале?
Подмосковный филиал Института находился в тридцати километрах от Москвы и служил местом ссылки для всех тех, от кого не удавалось избавиться иным способом. Было совершенно ясно, что Борис Наумович Хейфиц, только в этом году наконец-то получивший высочайшее разрешение набирать людей в лабораторию, сдаст Вику в филиал, не моргнув глазом. Тем более если у него будет надежда на сохранение за своей лабораторией ее ставки.
— В филиале, — доложил Бульденко, — текучесть кадров. Но мы принимаем меры.
— Вот и принимайте. Вы, Николай Николаевич, — Осовский повернулся к Лютикову, — задержитесь. Остальные — свободны. Идите и работайте.
Когда все вышли в коридор, Бульденко, не попрощавшись, двинулся вниз по лестнице. Леня Донских на мгновение замялся, а потом пошел за ним. Виктор и Платон остались вдвоем.
— Это плохо, Витя, — констатировал Платон. — Что будем делать? У Виктора сильно заложило уши и закружилась голова. Беда пришла, откуда не ждали. Он отчетливо представлял себе, о чем сейчас Осовский говорит с Лютиковым. В понедельник вечером ВП вернется из Душанбе. Значит, во вторник Осовский потащит к нему газету. К четвергу — директорскому дню — уже будут готовы решения парткома и комитета комсомола. Надо думать, уже в четверг вечером появится приказ о снятии его, Сысоева, с должности руководителя группы. Наверняка начнутся проблемы с книгой. Но самое пакостное — все будут жалеть. Будут подходить, хлопать по плечу, сочувствовать, спрашивать, что произошло. Вот чего Виктор не переносил совершенно, так это жалости к себе. Если уж так сложится, он с легкостью плюнет и на положение в Институте, и на сделанную своими руками, безусловно перспективную тему, и на зарплату. Цену себе Сысоев знал и был уверен, что в любую минуту способен начать с нуля и наверстать упущенное. Но он не мог представить себе, что станет объектом сочувствия для людей, многих из которых он не уважал, а к иным относился просто с презрением.
— Пойду к Бульденке, напишу заявление, — подвел Виктор итог своим ощущениям.
— Ты рехнулся, — категорически заявил Платон. — Просто рехнулся. Ты пойми.
Во-первых, подставлен Ленька. Потом подставлен я. Осовский так просто дело не оставит. Это надо ломать раз и навсегда.
— А может, придумать что-нибудь?
— Что?
— Можно сказать, что газету повесили, чтобы я на нее посмотрел, а пока я шел, Осовский ее уже утащил?
— Детский лепет. Повесили, утащил… Сам факт этой фотографии — уже криминал. И сейчас одно из двух. Либо мы эту историю выигрываем вчистую, либо весь Институт узнает, что нам дали по носу… Да… О чем я?.. Ага! Девку эту выгонят. Кстати, откуда она взялась?
— У Хейфица работает.
— Хорошая баба?
— Нормальная.
— Кто с ней спит?
— Никто.
— Ладно, ты просто не в курсе. С такими ногами — и никто не спит. — Платон задумался. — Давай так. Я это поломаю. У тебя все будет нормально, и девочка останется. Но ты мне твердо обещаешь две вещи. Первое — когда у тебя появится свободная штатная единица, возьмешь на нее кого я скажу. А про вторую вещь сейчас говорить не будем. Просто я приду с просьбой, и ты это сделаешь.
Договорились?
— Единственное на сегодня свободное место — это мое, — напомнил ему Виктор.
— Все, забудь. Напиши на всякий случай заявление об уходе, но держи у себя. И иди домой. В понедельник я позвоню тебе и скажу, что делать.
К середине следующей недели Платон совершил чудо. Правда, материализация чуда произошла только через месяц, но в четверг на дирекции гражданской казни Виктора не состоялось, а еще через неделю-в очередной четверг — обсуждался и был положительно решен вопрос о расширении его группы с последующим преобразованием в лабораторию. Более того, группа Виктора вроде бы приобретала какой-то специфический статус — работы должны были финансироваться чуть ли не напрямую из Академии. А Осовский перестал здороваться не только с Виктором, но и с Платоном. Однако, встречаясь с Платоном в коридорах Института, поглядывал на него с опаской и как бы даже с уважением.