Бребёф сделал глубокий вдох, то ли в попытке смирить себя, то ли приготовившись ответить на вызов. Тонкий лёд, на котором они стояли, дал трещину. Гамаш лично нанёс удар.
В подобные моменты кажется, что планета перестает вращаться.
И тут Мишель Бребёф улыбнулся.
— Я был выше тебя по званию, Арман, но ты всегда был лучше меня, не так ли? Какое для тебя облегчение знать эту правду. И всё время напоминать мне о ней, — он склонил своё худое тело над столом. — Поэтому иди ты на хер.
Сказано это было со странной смесью удовольствия и гнева. Он дурачится, подумал Желина, или искренне желает оскорбить?
Желина скосил глаза на Гамаша, тот удивлённо поднял брови, но тоже улыбался. Стало ясно, насколько хорошо эти двое друг друга знают. Между ними присутствовала злоба. Но была здесь и близость. И даже некоторая интимность.
Их связывали узы, которые могут сформироваться только за много лет. Но ненависть связывает крепче и надёжнее, чем любовь.
Поль Желина мысленно сделал заметку заглянуть в их прошлое. Он изучил их профессиональное досье, но на их приватную жизнь у него не хватило времени.
— Убийство Сержа ЛеДюка не было случайностью, — продолжил Бребёф. — Если бы так, вы бы уже поймали убийцу. Нет. Убийство подготовили. ЛеДюк получал удовольствие, мучая людей. Особенно тех, кто не мог ему противостоять. Но тут он, очевидно, неверно выбрал мишень.
— Думаешь, ЛеДюк довёл кого-то до такой степени, что ему отомстили? — задал вопрос Гамаш.
Да, я так думаю. И ты думаешь так же. А вы, заместитель комиссара?
— Я повременю с вынесением приговора. У вас двоих больше опыта в убийствах, чем у меня.
— Как ты думаешь, Арман, он имеет в виду убийства? Или расследование убийств? — поинтересовался Бребёф, когда все поднялись на ноги.
— Я думаю, месье Желина сказал ровно то, что имел в виду, — ответил Гамаш.
— Тогда, полагаю, у тебя проблемы, — сказал Бребёф и засмеялся. С явным удовольствием.
Шагая по коридору, Поль Желина испытывал тошноту. Его мутило от дикого вихря сменяющихся эмоций Мишеля Бребёфа.
Позади них никого не было, но они ощущали взгляд Бребёфа, сверлящий им затылки. А потом расслышали тихий щелчок закрывшейся двери.
— Вы были друзьями? — спросил Желина.
— Лучшими друзьями, — ответил Гамаш. — Когда-то он был отличным парнем.
— И что случилось?
— Не знаю.
— Думаете, он всё еще хороший? — спросил Желина, когда они добрались до лестницы.
На верхней ступеньке Гамаш остановился. Лестницу заливал свет из трехстворчатых окон, за которыми простирались равнины талого снега.
Выкрики кадетов, просивших друг другу поторопиться, эхом отскакивали от стен, снизу по мраморным ступеням топали торопливые ноги.
И Арман вспомнил, как они с Мишелем когда-то мчались по ступеням этой тогда ещё старой лестницы красного дерева, перепрыгивая через ступеньку. Опаздывали на занятия. Не впервые. Всему виной неожиданное открытие, сделанное молодыми людьми — потайной люк на чердак. И найденная там кость, даже может быть человеческая. А может быть куриная.
Несчастный профессор-паталогоанатом, доктор Надо. Арман улыбнулся, вспоминая измученного человека, которого снова одолели два юных кадета с очередной костью, или клочком волос, может быть человеческим. А может мышиным.
Каждый раз все заканчивалось вердиктом — «не человеческое».
Но у Мишеля с Арманом была любимая теория — их находки суть все принадлежали бедным жертвам, а доктор Надо — убийца. И теперь он всё скрывает. В свою теорию они, естественно, не верили, зато та превратилась в главную шутку. Как и их, становящиеся всё более смехотворными, находки, которые они неизменно тащили доктору на анализ.
— Гамаш? — прервал его воспоминания офицер КККП. — Думаете ли вы, что Бребёф глубоко в душе всё еще хороший человек?
— Я бы не пригласил его сюда, если бы не думал, что он хороший, — ответил Гамаш.
Вдалеке слышался весёлый смех, отзвуки которого отражались от окон и стен.
— Вы не сожалеете о принятом решении? Думаете, это он убил ЛеДюка? — спросил Желина.
— Не так давно вы обвиняли меня. Теперь его, — заметил Гамаш, и стал спускаться, опираясь рукой о перила. На лестничной площадке он остановился, пропуская опаздывавших в класс кадетов. Те притормозили для приветствия, и помчались дальше, перепрыгивая через ступеньку.
— Я считаю, что при расследовании убийства естественно, и даже необходимо, подозревать каждого, — ответил Желина, когда лестница опустела, — Но вслух об этом лучше не говорить, дабы не подрывать ваш авторитет.
— Спасибо за совет. По счастью, на ниве убийств у меня нет никакого авторитета, — усмехнулся Гамаш.
— Вообще-то я думал, вы действовали как соучастники, — сказал Желина, когда они продолжили спускаться.
— Убили его вдвоём? Зачем, скажите на милость, это нам понадобилось?
— Вы избавлялись от проблемы. Вы хотели смерти ЛеДюка, чтобы защитить кадетов. Но в одиночку действовать не решались. Зато вы знакомы с тем, кто решится. К тому же этот кто-то вам должен. Что к тому же объясняет присутствие Бребёфа в Академии. Как наглядный урок студентам, вполне возможно. Но в основном он стал орудием в ваших руках. Чтобы избавиться от того, кого вы даже не посмели уволить. Итак, вы всё придумали и спланировали, а Бребёф воплотил в жизнь. Это была эффектная компенсация вам за то, как он когда-то поступил с вами.
— И что теперь?
— Я больше так не думаю.
— И, тем не менее, вы только что спросили, не думаю ли я, что он убил ЛеДюка.
— Я спросил, думаете ли так вы, но не говорил, что так думаю я.
— То есть, вы желали узнать, брошу ли я его под колеса автобуса, чтобы спастись самому?
Желина промолчал. Его раскусили. Он предоставил Гамашу возможность обвинить Мишеля Бребёфа, а тот возможностью не воспользовался.
— Бребёф, фактически, единственный тут, кто хотел бы, чтобы убитый оставался жить, — наконец сказал Желина. — Я уже говорил вам — меня учили, что нельзя недооценивать роль ненависти. Но со дня смерти моей жены я усвоил ещё одну вещь.
Остановившись на очередном лестничном пролёте, Гамаш внимательно посмотрел на Желину.
— Никогда нельзя недооценивать одиночество, — проговорил «маунти». — Бребёф не стал бы убивать единственного человека, который не просто хотел, а был счастлив составить ему компанию. Как он назвал ЛеДюка?
— Его спасательным плотом. А сейчас? Вы всё ещё одиноки?
— Я говорил о Бребёфе.
— Oui.
Гамаш ещё помолчал, давая Желине понять, что готов его выслушать, если тот пожелает. Офицер КККП не произнёс ни слова, крепче сжал губы, и Гамаш деликатно отвернулся, чтобы предоставить ему хотя бы иллюзию уединения.
Он смотрел в окно, на снежные поля, сверкающие под солнцем, на каток, где деревенские ребятишки играли в хоккей. Одна из последних игр в этом сезоне. Даже издалека, Гамашу были видны лужи талой воды. Вскоре на месте катка прорастёт трава, и начнутся новые игры.
Казалось, это не просто окно, это дверь в другой, параллельный мир, за миллион миль от места, где они стоят.
— Помню, как мы играли в хоккей на озере возле нашего шале в Лаврентидах, — тихо, еле слышно, проговорил Желина. — Когда я был ребёнком.
Когда я был ребёнком, подумал Гамаш. Вот сентенция. Когда я был ребёнком…
Мужчины молча смотрели в окно на игру.
— Они могли бы играть на внутреннем крытом катке Академии, — Желина махнул рукой в сторону арены. — Наверное, просто предпочитают находиться снаружи.
— А вы бы предпочли оказаться снаружи? — спросил Гамаш, а Желина улыбнулся и покачал головой.
— Non. Мне бы теплую арену и обжигающий шоколад после игры, — ответил он. — То, что надо.
— Мэр запретил им находиться внутри Академии, — сказал Гамаш.