— Может и так, — тихо говорит Мирошниченко. — А вы не забыли, как за старые долги шипели капиталисты на наше государство? Оружием лязгали на весь свет.
— И не выкипело. Так как стояли твердо.
— Только уступи — заарканят, как пить дать.
— Свирид Яковлевич, кому там помочь? — встал крепкий лесник Мирон Петрович Пидипригора, родной брат Александра. Посасывая трубку, он больше ни слова не сказал, только головой кивнул, когда ему назвали фамилию Карпця. Но красноречивый взгляд старшего брата поднял на ноги и Александра Петровича.
— Долги долгами, но мы что-то придумаем. Только не днем, а вечером, — и, рисуясь, прибавил: — Все меньше какая-то нечисть будет видеть. Повылазило бы им!
Вокруг зацвели улыбки.
«От этих улыбок кисло станет кулакам…»
Свирид Яковлевич поздно возвращался домой. В тяжеловатом сильном теле гудела усталость и удовлетворение сделанным делом.
Над сгорбленными зданиями качается и шепчет тьма, так качается и шепчет нива, уже начинающая прорастать новыми всходами.
На фоне синеватых стен прорубями чернели окна. Свирид Яковлевич подошел к порогу и остановился: что-то, как платок, белело на завалинке. Это был конверт. В доме разорвал его, и на влажной бумаге пьяно разбежались узловатые буквы.
«Свирид, не будь таким умным, а то порежем на куски, как и детей твоих, а мясо выбросим свиньям. Ваш соз, как лапти, развалится в клочья».
«Еще одна в коллекцию», — гневно бросил анонимку на сундук.
В отдельном конверте лежало с десяток таких бумажек. Исследователю можно было бы по ним написать короткий курс развития канцтоваров и запущенную историю кулаческого коварства и ненависти.
Первые анонимки писались углем, на оберточной бумаге, грубым перегаром крошащихся карандашей, чернилами из ягод бузины или дубовых орешков. В них угрозы перемежались с предостережениями и подкупами. Выгоды, и красный петух, и смерть кривились в неуклюжих, нарочито перекошенных буквах. Сегодняшняя анонимка отличалась от других только лексикой — в ней впервые стояло слово соз.
«Боятся, боятся нас», — подошел Свирид Яковлевич к окну.
XVІІ
Собрание аж клекотало.
Кулачье, клубками сбившись по уголкам сельстроя, старалось воплями, злостным галдежом заглушить оратора. Только один Варчук стоял у окна спокойный, сосредоточенный. Но стоило ему, словно ненароком, шевельнуться, и шум возрастал с новой силой.
— Сколько же можно накладывать!
— Дерут, дерут. До живой кости додрались!
— Все власти и власти.
— Где вы тот хлеб видели!
— Скоро сами землю будем грызть!
— Пусть фабричные на земле поработают. Тогда, может, меньше будут объедать нас.
— Привыкли по часам работать.
Мирошниченко незаметно подмигнул Степану Кушниру, и тот, небольшой, энергичный, легко выскочил на сцену. Варчук снова шевельнулся, и Карп чуть не прыснул смехом.
— Дирижирует отец, только камертона не хватает, — наклонился к Лиферу Созоненко, и тот сразу присоединил свой голос к расходившемуся шуму.
— О, снова ахтивист объявился!
— Степан, зацепи богачей за горячее!
— А что он сдал!
— Фунты несчастные.
— То, что полагалось, то и сдал.
— Да до каких пор нам голову будут крутить. Все ограничивают и ограничивают!
— Скоро вам не ограничение, а каюк будет!
— Уже от голода припухаем! — неожиданно выделился голос Ивана Сичкаря.
Загалдели кулаки. Но Кушнир, широко став крепкими ногами, насмешливо сузил глаза.
«Меня не перекричите», — говорила вся его туго сбитая фигура.
Когда галдеж немного стих, Степан Кушнир покосился на толстого, заплывшего жиром Сичкаря и тихо промолвил:
— Только что здесь, товарищи, Иван Сичкарь разговорился, как он от голода припухает. А жена его недавно хвалилась, что врачи у него лишний жир вырезали. Словом, я вижу, нет в семье Сичкаря никакого порядка, никакого. Даже с женой союз не получается.
Сельстрой взорвался хохотом.
— Это у меня несчастная болезнь! — крикнул Сичкарь.
— И воспаление хитрости, — серьезно прибавил Кушнир.
— Ох и влетит сегодня Сичкарю, — от двери прижался к Дмитрию Варивон.
— Что-нибудь узнал? — наклонился к красному, как рожок, уху товарища.
— Узнал. Мы сначала не там с тобой искали. Он хитрее, чем думалось. — Начал осторожно пробираться на сцену, не сводя глаз с Мирошниченко. Свирид Яковлевич поймал заговорщицкий взгляд Варивона, вышел на минутку из-за стола.