В ночное ехали, как обычно, — всем гуртом, растянувшись длинной цепочкой. Впереди, покачиваясь на круторебром Супруне — буланом мерине с белой звездой на лбу, ехал Матвей Сидорович. Прохор и Дмитрий замыкали колонну. Дмитрий ездил на Пегой. Он любовно ухаживал за кобылой и особенно не жалел труда после того, как провинился.
— Где ж пиджак-то? — спросил Прохор, когда они тронулись в путь.
— Отдал, — сказал Дмитрий.
— Ой, брешешь?
— Чес-слово! — поклялся Дмитрий. — Позавчера ехал из Вершинок, вижу, лежит он, скрючился…
— Кто?
— Да председатель… Вижу, лежит. И вспомнил про пиджак. Слез, значит, подкрался тихонечко и укрыл его. Как он меня тогда…
— Молодец! — по-взрослому солидно похвалил Прохор Дмитрия. — А то таскает чужую одежу — и хоть бы тебе что! Ни стыда, ни совести!..
— Ладно, перестань, — попросил Дмитрий. — Раз отдал — значит всему делу крышка…
Ехали в Бусуновку, за Белые горы. Это был глубокий яр с неровными краями, поросшими редким: низкорослым кустарником. В нем росли высокие травы, но из-за кочек и стлавшегося по земле кустарника травы не косили. Издавна там были пастбища для лошадей. С ранней весны и до поздней осени в яру паслись табуны колхозных коней, и все же целые поляны высокого клевера, пырея, густой повилики оставались нетронутыми и прели под осенним дождем и толстым покровом снега. Однако другой скот сюда не пускали, хотя выпасов в колхозе было в обрез.
Остановив и стреножив лошадей внизу, возле ручья, Прохор и Дмитрий связали уздечки и пошли на гору. На широком выступе — обычном месте ночевки, уже маячили силуэты ребят. Вот вспыхнул костер — сначала маленьким, одиноким язычком пламени, потом взлетел снопом искр и рассыпался под сразу потемневшим небом.
— Знаешь что, Митя, — сказал Прохор. — Хочу тебе тайну открыть. Только ты поклянись, что никому не скажешь.
— Клянусь! — сказал Дмитрий. — По гроб жизни!
— Хочу в ремесленное пойти, — шопотом сказал Прохор. — В ремесленное училище. Вот… Как только осенью объявят набор, так и подам заявление. Хочу учиться.
— А на кого хочешь учиться?
— По электричеству. Электромонтером или еще кем, не знаю, а только чтобы электричеством управлять. Страсть хочу!
— Что ж тебе в Зеленой Балке не нравится?
— Кто сказал, что не нравится?
— Так отчего ж ты хочешь удрать отсюда?
Прохор добродушно рассмеялся:
— Вот чудак! Я ж потому и хочу учиться, что мне Зеленая Балка нравится. Не понимаешь? Ну, слушай… Осенью у нас будет строиться электростанция. Слыхал?
— Слыхал.
— Ну вот. Я выучусь, вернусь домой и буду работать на электростанции. Понял?
— Понял…
Они шли некоторое время молча.
— Слышишь, Проша, — сказал Дмитрий. — А если и я пойду в ремесленники?
— А ты по какой части?
— Ну, если тоже по этой… по электрической, чтобы с тобой на пару?
Прохор подумал.
— Нет, так не выйдет, — убежденно сказал он. — Двоим тут делать нечего будет. Ты давай по какой-нибудь другой.
Они долго обсуждали, куда пойти учиться Дмитрию.
— Мне, знаешь, радио нравится, — сказал Дмитрий. — Есть такие училища, которые по радио готовят?
Прохор сознался, что не знает, но обещал выяснить это у Туманова.
— Только молчок, — предупредил он товарища. — Чтобы ребята не пронюхали. А то не выйдет — смеяться будут. Никому ни гу-гу!
— Вот тебе рука! — сказал Дмитрий.
Они скрепили свою тайну рукопожатием и пошли к огню. Костер горел ярко, и тучи, нависшие над горизонтом, казались неестественно черными и тяжелыми. Примостившись у костра, ребята доставали из карманов картошку и бросали ее в огонь. Прохор и Дмитрий тоже захватили с собой несколько картофелин и закопали их в угли.
Пришел Матвей Сидорович. Ребята потеснились и дали ему место. Матвей Сидорович достал трубочку и не спеша набил ее сухой перетертой листвой. Сидевший возле Матвея Сидоровича паренек взял из кучи хвороста несколько сухих веток, переломил их о колено и подбросил в огонь. Кто-то звонко чихнул, и ребята громко рассмеялись.
Матвей Сидорович, сжав бороду в кулаке, сказал:
— Что ж, ребятки, кончаем с парами. Денька три еще поковыряемся — и шабаш!
— А что потом? — спросил парень в полосатой кацавейке и картузе с оторванным козырьком.
— Потом сено возить будем, — ответил Матвей Сидорович. — А там — хлеба подойдут. Те, которые из вас постарше и покрепче в силе, — косарями пойдут.
Ребята заспорили, загалдели. Каждый, оказывается, был и старше другого и превосходил его силой. Матвей Сидорович слушал молча, хитро сощурив глаза, и, звонко чмокая губами, тянул дым из трубки.